Дженнифер Робсон – Где-то во Франции (страница 37)
И так ряд за рядом, от одного к другому, раненые сливались в бесконечное месиво крови, разорванных внутренностей, переломанных костей. К нему присоединился Том. Другие доктора уже работали в деревянном домике, служившем им операционной.
Время от времени он позволял себе распрямиться, посмотреть вперед, прикинуть, сколько времени у него уйдет на сортировку и когда он сможет встать к операционному столу. Они продвигались понемногу, и он решил: когда доберется до конца этого ряда носилок, сбегает в туалет и глотнет чаю.
Реанимационная, предоперационная, реанимационная, морг – солдат умер в дороге – реанимационная, реанимационная, предоперационная, предоперационная, предоперационная.
Он выпрямился во весь рост – весь последний час он чуть не на четвереньках передвигался от носилок к носилкам. Голова у него закружилась, и ему пришлось нагнуться, упереть руки в колени и глубоко вздохнуть, чтобы привести себя в нормальное состояние.
Он выпрямился, отер пот и грязь с глаз, повернулся, чтобы оценить проделанную работу.
Он был один.
Палатка опустела, здесь не осталось носилок, раненых, сидевших на скамьях. Не осталось ни медсестер, ни санитаров. Пропал и Том. Палатка была пуста.
Он снова повернулся – опять его стало одолевать головокружение. Исчезло все. Даже кровь была счищена с грубых досок пола.
На палатку сошла тишина, хотя на территории лазарета никогда не было тихо. Даже пушки смолкли. Он слышал только барабанный бой собственного сердца.
Он моргнул, потер глаза, попытался прогнать этот мираж. Ему нужно взять себя в руки, прогнать из головы это странное видение, иначе он рискует оказаться в психоневрологическом центре вместе с молодым сержантом.
А это что за звук? Кто-то дышит, пытается дышать. Он повернулся, увидел одинокие носилки, оставшиеся в дальней стороне приемной палатки. Человек, лежащий на носилках, был целиком укрыт одеялом цвета хаки.
Он двинулся к носилкам, удивленный тем, что не обратил на них внимания прежде. И только тогда заметил какое-то движение под одеялом. Значит, раненый все-таки был жив.
Он не в первый раз сталкивался с такими случаями во время такого аврала, как сегодняшний. Он попытался подойти поближе, но пол под его ногами стал двигаться и наклоняться, неустойчивый, как корабль в шторм, и через несколько шагов он опустился на четвереньки и пополз.
Он добрался до носилок, снял одеяло и обнаружил, что под ним никакого солдата нет. Под одеялом лежала Лилли, его Лилли, и ее раны были хуже любого кошмара. Три обширные перевязки на груди и животе, бинты пропитались кровью и почернели, а приглядевшись, он увидел, что ее волосы, разбросанные по плечам, тоже намокли от крови.
Он размотал бинты неловкими от ужаса руками, увидел штыковые ранения, перепутать которые с чем-либо иным было невозможно, раны были глубокими, рваными и грязными.
– Лилли, боже мой, Лилли, – взвыл он, понимая, что ничем не может ей помочь.
И она тоже знала это. Ее глаза были широко раскрыты от боли, и страха, и ужаса перед тем, что она видела и испытала от рук врагов. Она знала: он не сможет ее спасти.
– Помогите мне! – вскричал он. – Кто-нибудь, подойдите и помогите мне!
Но санитары исчезли, Том исчез, старшая медсестра исчезла, кроме него самого, поднять ее было некому, а его руки от боли стали скользкими и неловкими, хотя ее тело было таким пугающе легким.
– Не оставляй меня, Лилли, – умолял он, уже сломленный. Но жизнь уходила из ее глаз, ее лицо расслаблялось в спокойной определенности смерти, а он падал мертвым грузом сквозь беззвучные небеса, пока не проснулся на своей кушетке, потный, задыхающийся.
Этот сон преследовал его несколько недель. Сон был таким живым, таким достоверным, что его мучительная яркость каждую ночь заново мучила.
Еще стояла ночь, темнота была такой непроглядной, что не позволяла разглядеть циферблат часов. Вероятно, лег он меньше часа назад. Он намеренно довел себя до крайности изнеможения, думал, может быть, кошмар в этот раз минует его.
Пустые надежды.
Он сел, порылся в своей тумбочке в поисках чистой одежды. Оделся. Зашнуровал ботинки, застегнул краги, встал. Попытался прогнать из головы воспоминания о кошмаре.
И пошел работать.
– 31 –
Дни шли, и этот был не из худших. Погода стояла отличная, в такой яркий, ясный день трудно было поверить, что октябрь вскоре сменится ноябрем. Потери на фронте были легкими, и Лилли с Констанс даже смогли себе позволить долгий перерыв за обедом, а на перевязочный пункт приехать ближе к вечеру, чтобы забрать тех, кого сержант Барнс называл «мои беспризорники и заблудшие».
Трое солдат в кузове пребывали в хорошем настроении. Легкие ранения с последующей отправкой в тыл оказывали на людей такое воздействие. Кто не обрадовался бы, узнав, что ему предстоит неделю-две поваляться в кровати тылового госпиталя?
– Спойте-ка нам, а?
Эти призывы из кузова вернули Лилли с небес на землю. Она посмотрела на Констанс, сидевшую за рулем.
– Может, что-нибудь из Гилберта и Салливана? – предложила Лилли.
– Мы бы могли, но я думаю, они бы предпочли ту песенку, которую поют все американцы. Как там поется?
– Стихи просто нелепые.
– Перестань критиковать и пой.
В этот момент они проехали гребень холма. Они увидели перья черного дыма, поднимавшиеся к небу с того места, где находился полевой лазарет. Это был не пожар, потому что дым поднимался по меньшей мере из трех точек. Значит, последствия артобстрела. Робби предупреждал, что рано или поздно это случится.
Констанс остановила машину на границе лагеря, подбежала к задней части кузова и вернулась через несколько секунд.
– Я им сказала, что лазарет обстреляли, и велела оставаться на месте. Как только мы узнаем, что там случилось, мы вернемся и заберем их.
Они бок о бок пошли к приемной палатке, а вернее сказать, к тому, что от нее осталось. Она обрушилась, превратилась в груду полотна, веревок и неровных, все еще дымившихся досок.
– Но мы были здесь всего час назад, – сказала Лилли. Ее вдруг охватила паника – не случилось ли чего с Робби? Где он?
– Обстрел начался сразу, как вы уехали.
Они повернулись и увидели рядового Джиллспая, его руки были наскоро забинтованы, лицо почернело от сажи и крови.
– В приемной палатке был кто-нибудь? – спросила Лилли.
– Последняя партия раненых, которых привезли сегодня утром, – подтвердил он. – Большинство санитаров. Две сестры. Никого из докторов. – Сказав это, он посмотрел прямо в глаза Лилли.
– Что с ними случилось? – спросила Констанс.
– Слава богу, никого не убило. Снаряд упал за пределами палатки. Но кое-кого сильно ранило.
– А остальные? – спросила Лилли. – Есть еще какие-нибудь потери?
– Моего гаража больше нет. Угол госпитальной палатки обрушился, когда неподалеку упал снаряд. А еще один не взорвался. Видите там – за дальней стороной приемной палатки? Вы туда ни в коем случае не ходите. Ждем артиллеристов, чтобы его разрядили. Ну, это если они приедут, конечно.
– У нас раненые в машине, – сказала Лилли. – Что с ними делать?
– Везите в столовую. Старшая медсестра там обосновалась. Вам помощь нужна?
Лилли покачала головой.
– Нет. Возвращайтесь к своим делам. А вы… Как вы вообще?
Улыбка мелькнула на его лице, на фоне сажи, покрывавшей его лицо, мелькнули белые зубы.
– Не помру. Стоял рядом с госпитальной палаткой, когда снаряд прилетел. По перепонкам мне шибануло и на землю бросило, но ничего страшного.
– Дайте нам знать, может быть, чем-то…
– Вы старшей медсестре нужны. Идите к ней.
Перевести солдат из машины в палатку оказалось делом нелегким. Один из них мог ходить, два других смогли перебраться в относительную безопасность временной палатки только с помощью костылей и посторонней поддержки.
У входа как попало стояли столы, свидетельство спешки, с которой палатку подготовили к ее новой роли. Внутри, однако, чувствовалась собранность.
Скамьи, на которых обычно сидели за едой, были переставлены к стенкам, и теперь на них сидели раненые. Оставшееся пространство заполняли ряды носилок. Некоторые из раненых, похоже, были переведены сюда из госпитальной палатки, остальных привезли недавно. Старшая медсестра мгновенно увидела их и без всяких прелюдий вручила Лилли и Констанс по ножницам и направила к рядам носилок.
– Эти раненые ждут своей очереди на операцию. Мне нужно, чтобы вы сняли с них одежду. Всю-всю, – сказала она. – Сейчас не время для жеманства. Там на столе простыни и одеяла, чтобы их укрыть. Руки у вас должны быть чисто вымыты.
Выслушав это напутствие, Лилли и Констанс приступили к работе. Через несколько минут их руки болели от напряжения – резать ножницами шерстяную материю, пропитанную потом, грязью и кровью, было все равно что кольчугу.