Дженнифер Хартманн – Старше (страница 81)

Но он так ничего не сказал.

Мои брови нахмурились, и я скрестила руки на груди.

— О чем бы ты ни думал, просто скажи это.

Он отвернулся, его руки по-прежнему были сцеплены за головой, а каждый мускул спины напрягся.

— Скажи это, Рид. Скажи мне, о чем ты думаешь. Пожалуйста, просвети меня. — Я подначивала его, подталкивала и злила, но ураган его ярости было гораздо легче переварить, чем бездну горя, грозящую поглотить меня. — Скажи мне, почему ты считаешь, что убегать от своих проблем лучше, чем смотреть им в лицо…

— Потому что из-за тебя я гнию изнутри! — Он развернулся, обеими руками вцепился в свои волосы и сжал их в кулаки. — Ты понимаешь это? Одна маленькая ложь, и ты открыла дверь в ад. Ты заставила меня ослабить бдительность, позволить этой чертовой связи просочиться внутрь, и теперь я не могу избавиться от нее. Я не могу избавиться от тебя. Если бы я знал твой настоящий возраст, я бы ушел, как только ты мне о нем сказала. Ты прокляла меня, Галлея.

Слезы продолжали литься, оставляя на моих щеках следы уязвимости.

— Значит, это моя вина? — Я подалась вперед, сжимая пальцами бицепсы, чтобы не потянуться к нему. — Это не только моя вина. Ты ведешь себя как слабак.

Одна бровь взметнулась вверх, как будто бросая мне вызов повторить это снова.

— Лучше быть слабым, чем уничтоженным, — процедил он. — Именно это и произойдет, если мы будем продолжать в том же духе. Мы все будем уничтожены.

— Ты этого не знаешь.

— Я знаю. Ты глубоко ошибаешься, если думаешь, что не сможешь уничтожить меня одним взглядом, — прохрипел он. — Вот почему мне нужно уйти. Мне нужно, чтобы между нами было расстояние. Тысячи миль, пока я не разрушил наши жизни. — Глубоко вздохнув, он соединил ладони, как для молитвы, и наклонился вперед, пытаясь убедить меня. — Скажи мне, что, по-твоему, произойдет, если мы будем продолжать в том же духе? Если Тара узнает? Скажи мне, какие мысли крутятся в твоей маленькой хорошенькой головке, потому что, уверяю тебя, это не то, что творится в моей.

— Я… я не знаю, — беспомощно ответила я. — Может, ты недооцениваешь ее. Может, она отнесется к этому нормально.

— Я знаю свою дочь. Ничто и никогда больше не будет нормально.

— Может, будет. Может быть…

— Ты. Ровесница. Моей. Дочери. — Он тыкал пальцем мне в лицо, как восклицательным знаком к каждому слову. — Меня тошнит от одной мысли, когда я вспоминаю об этом. Это извращение. Это пиздец. И я совершенно беспомощен, когда нахожусь рядом с тобой. Тара будет ошеломлена. Она будет смотреть на тебя как на предательницу, а не как на подругу. Ты этого хочешь? Уничтожить человека, который принял тебя, который видит в тебе сестру, который дарил тебе дружбу, любовь и преданность, когда у тебя ничего не было?

Я провела основаниями ладоней по глазам и покачала головой.

— Я не хочу причинять ей боль, — всхлипывала я. — Но и сама не хочу ее испытывать. А это больно. Очень.

— Я знаю, — сказал он, тон его смягчился. — Но будет еще больнее, если я не уйду. Тара — моя маленькая девочка, и я знаю, что в глубине души она однажды простит меня, но я не думаю, что она когда-нибудь посмотрит на тебя, как прежде. И это не то, с чем я смогу жить.

— Рид…

— Галлея, пожалуйста, постарайся увидеть картину в целом. Ты должна увидеть всю ситуацию такой, какая она есть, а не такой, какой ты отчаянно хочешь, чтобы она была. Я сказал тебе, что всегда буду бороться за тебя, и я держу свое слово. Это то, как я это делаю.

Я подавила еще один всхлип и опустила руки, глядя на него со всей откровенностью, на которую только была способна.

— Я люблю тебя, — с болью призналась я. — Ты не можешь вытащить меня с самого дна, а потом отправить обратно.

Мое сердце превратилось в сплошное месиво, любовь внутри него билась и рычала, борясь за свой последний миг. Он мог взять его в свои ладони, превратить во что-то прекрасное, во что-то лучшее и вернуть в кровоточащую пещеру в моей груди.

Или мог растоптать его.

Одним взглядом, одним словом, одним шагом в противоположном направлении погасить в нем мерцание жизни.

Глаза Рида медленно закрылись, и он глубоко вздохнул, словно раздумывая, что делать с самой драгоценной частью меня.

— Галлея, это просто увлечение. Это восторг от того, что ты тайком встречаешься с мужчиной, который вдвое старше тебя.

Прощай, Сердце.

Его слова прожигали меня насквозь, как кислота, разъедающая плоть. Словно кинжал с тупым лезвием, перепиливающий мои кости. Я обхватила живот обеими руками, словно это могло удержать мою боль внутри.

— Как ты смеешь говорить мне такое? — процедила я, стиснув зубы.

— Это правда.

— Возможно, твоя. Но не моя.

— Это единственная правда.

— Нет. — Я уставилась на него взглядом, полным ярости. — Как ты смеешь обесценивать мои чувства, чтобы тебе было легче уйти? Как ты смеешь говорить со мной, как с ребенком, как с потерянной, жалкой маленькой девочкой, у которой не хватает ума понять, чего она хочет? Как ты смеешь позволять мне испытывать такие чувства, а потом превращать их во что-то грязное? Ты заставил меня наконец-то почувствовать что-то, Рид, что-то, кроме этой богом забытой ямы никчемности и одиночества, а теперь ты…

Рид схватил меня за бицепс и развернул к себе, заставляя пятиться, пока я не уперлась в мягкую стену, а его лицо не оказалось в нескольких дюймах от моего. Проведя ладонями по моим рукам, он нежно обхватил мои щеки, смягчая твердую сталь, которой я окружила себя.

— Я тоже это чувствую, — сказал он, его грудь вздымалась, голос срывался. — Я чувствую это, Комета. Чувствую. Но это не то, что ты думаешь. — Его лоб прижался к моему, и он тяжело вздохнул. — Это чертов смертный приговор.

Гнев боролся с предательской болью. Я знала, что он прав, но было слишком легко испытывать ненависть и горечь, когда мое сердце превратилось в обломки, забившие грудную клетку.

По моим щекам снова потекли слезы, размазывая тушь, и я оттолкнула его от себя.

— Ладно. Иди.

Он откинул назад свои волосы, мокрые от напряжения и душевной боли.

— Не усложняй ситуацию.

— Не говори мне, как я должна реагировать на твои решения.

— Я никогда не хотел, чтобы все зашло так далеко. Я не хотел причинять тебе боль.

— Что ж, ты не справился. — Я подняла щит и обнажила меч. Я была в бешенстве. Полна необратимой ярости. — Ты был таким идеальным. Моим белым рыцарем. Моим спасителем. Ты должен был стать всем, о чем я мечтала, воплощением всех желаний, которые я загадывала на падающие звезды, свечи на день рождения и брошенные монетки в фонтанах торговых центров, и ты должен был заставить меня влюбиться в тебя. — Слова хлынули из меня, безжалостно атакуя его. — Как я могла устоять? Это было так чертовски просто. Так легко для тебя.

Он наморщил лоб, черты лица напряглись.

— В этом не было ничего легкого.

— Влюбиться в тебя было самым легким, что я когда-либо делала, — призналась я, превозмогая боль. — А все остальное? Болезненно. Мучительно. Трудно до невозможности. Но любить тебя… — Гнев угас, сменившись угасающим пульсом. — Не требовало никаких усилий.

В его глазах стояли слезы, изумрудные радужки светились от горя, когда он впитывал мою боль и пропускал ее через себя. Шагнув вперед, он снова попытался дотянуться до меня, но я уклонилась. В его объятиях больше не было утешения.

Больше никаких мягких приземлений.

— Не надо, — сказала я, отступая. — Я не могу.

— Галлея…

— Просто уходи. Уходи. Притворись, что ничего этого не было, и отвернись от меня, как это сделали мои родители, как…

— Уитни знает.

Мои слова оборвались, сорвавшись со скалистого обрыва.

Я уставилась на него, глаза округлились от шока.

Уитни. Знает.

— Что? — Я сглотнула. — Как?

— Потому что она наблюдательна. Потому что мы не были так осторожны, как ты думаешь. Потому что она знает меня лучше всех и наблюдала за нашими отношениями из первого ряда последние два года. — Рид потер затылок, уставившись в пол. — Выбирай, что тебе больше нравится.

Лед сковал мои вены, замораживая мою враждебность. Страх просочился наружу — страх, что моя любовь к этому мужчине в конечном итоге разрушила единственную любовь в моей жизни.

— О Боже… я… я не знала.

— Теперь знаешь. Вот почему я ухожу. Тара узнает, и я не могу этого допустить. Я не могу так поступить с ней. — Он тяжело вздохнул и покачал головой. — Я не могу так поступить с тобой.

Его слова медленно проникали в меня.

Складывалась более четкая картина.

Вместе с ней пришел новый образ Рида — не как злодея или труса, а как человека, которым он обещал мне стать. Бойцом. Воином.