Дженнифер Хартманн – Поймать солнце (страница 79)
— Как это не обнаружили во время суда?
Джона пожимает плечами, его разочарование очевидно.
— Возможно, неэффективная перекрестная проверка. Обвинение выстроило убедительную версию, и все были вовлечены в нее. Эрин была моей девушкой, а я — ревнивым любовником, который поймал ее на измене. Никому не пришло в голову усомниться в подлинности улик. Они доверяли результатам лабораторных исследований и пошли на поводу жаждущих обвинителей. Но это была не простая ошибка. Доктор Дженсен рассказал, что лаборатория и раньше сталкивалась с подобными проблемами, но их замалчивали. На этот раз это стоило мне нескольких лет жизни.
Я все еще качаю головой, все еще охваченная неверием.
— А потом был второй судебный процесс? Почему я об этом ничего не слышала?
— Я не пошел в суд снова. Поскольку не было ни одного свидетеля, который бы указал на меня непосредственно на месте преступления, вердикт был полностью основан на доказательствах ДНК. Остальное было косвенным и едва ли достаточным для убедительного дела. Шансы на обвинительный вердикт были пятьдесят на пятьдесят.
Я пристально смотрю на него.
— Но… ты был там, — выдыхаю я. — Кто еще там был? Ты видел настоящего убийцу?
Джона не моргает, не разрывает зрительного контакта. Проходят мучительные секунды, прежде чем он отвечает.
— Нет. И это не имеет значения. Сейчас нет ни конкретных вещественных доказательств, ни свидетелей, которые могли бы что-то подтвердить. Это не моя работа — выяснять, кто на самом деле это сделал.
Меня там не было… но я видела его.
Он вернулся домой, весь в крови с ног до головы.
Орудие убийства так и не нашли, но мама всегда хранила дома пистолет и до сих пор хранит. Результаты баллистической экспертизы совпали с одним из них.
Но все равно это были косвенные улики. Это был обычный пистолет девятимиллиметрового калибра. «Глок 19».
Его окровавленная одежда была неопровержимым доказательством. Если доказательства ДНК больше не заслуживают доверия, им не оставалось ничего, кроме предположений: отсутствие алиби у Джоны, его отношения с Эрин и мамино оружие, которое, как она сказала в зале суда, было украдено много лет назад, просто она не заявляла об этом.
Джона прикусывает нижнюю губу.
— Прокурор решил не рассматривать дело повторно из-за того, что оно приобрело широкую огласку, — продолжает он. — Учитывая ошибки, допущенные в ходе первого судебного разбирательства, они посчитали, что новый процесс может еще больше подорвать доверие общественности, особенно если есть шанс, что они проиграют. Что и произошло. — Джона встает с дивана и нависает надо мной, пока я сижу на полу, все еще дрожа, все еще ошарашенная. — Пятачок… все кончено. Я свободный человек, — мягко говорит он, приседая передо мной и убирая волосы с моих глаз. — И я чертовски рад, что ты очнулась. И что с тобой все в порядке. Я думал о тебе и маме каждый чертов день. Я волновался, переживал, писал вам письма. Я так скучал по вам обеим.
В его глазах блестят слезы. Острая боль отражается во мне, наполняя меня такими же чувствами.
Он опускается ниже, пока мы не оказываемся лицом к лицу.
Я смотрю прямо в глаза своему брату. Человеку, которого считала потерянным навсегда. Человеку, которому вынесла свой собственный обвинительный приговор.
Он больше не сидит в камере смертников, ожидая укола в руку. Он здесь, и он свободен.
Вернулся ко мне.
Я разрываюсь на части, бросаясь к нему со всей оставшейся силой. Он крепко обнимает меня, притягивая к своей груди, и мы натыкаемся спиной переднюю часть дивана. Сильные руки обхватывают меня, и его лицо опускается в ложбинку на моей шее, а слезы падают и смачивают мою блузку. От него пахнет кедром, сигарами и затхлым мускусом потерянного времени.
Мы разваливаемся вместе.
Мама сползает с дивана и присоединяется к нам, обнимая нас обоих. Мы сидим так почти час, прижавшись друг к другу на полу гостиной.
Рыдаем, отпускаем, исцеляемся…
Мама.
Джона.
И я.
Мы снова стали семьей.
Мы сидим вместе у залитого солнцем озера, расположенного всего в нескольких футах от дороги. Мои ходунки лежат рядом со мной, Джона привез меня сюда, желая провести время наедине.
Вторая половина дня прошла в воспоминаниях и обмене историями за прошедшие годы: рассказы Джоны были более душераздирающими, а мои — смесь сладкого и кислого. Самые приятные моменты начались, когда мы ели куриную запеканку за кухонным столом — любимое блюдо моего брата. Мы готовили ее вместе, и я смаковала каждый кусочек.
Это была лучшая запеканка, которую я когда-либо ела.
Мой оранжевый рюкзак лежит у меня на коленях, пока мы смотрим на мерцающее озеро, и я тереблю брелоки.
— Не могу поверить, что эта штука все еще у тебя, — говорит Джона, бросая камешки в воду.
Они скользят по поверхности, и мои воспоминания сливаются воедино.
Воспоминания о том, как Джона пытался научить меня пускать «блинчики», когда я была еще маленькой девочкой, сливаются с воспоминаниями о груди Макса, прижатой к моей спине, о его заботливых руках, наставляющих меня, когда он шепчет мне на ухо.
Я смотрю на исписанный рюкзак, потом на Джону.
— Это самое дорогое, что у меня есть, — говорю я ему. — Единственная частичка тебя, которая у меня осталась.
Он кивает.
— Я писал тебе. Ты получала мои письма?
Чувство вины гложет меня изнутри, оставляя крошечные дырочки.
— Да, — хриплю я. — Я перечитывала их тысячи раз.
— Ты ни разу мне не ответила. — На его лице появляется разочарование. — Я думал, ты меня ненавидишь.
— Отчасти да, — признаю я. — Но часть меня также любила тебя. И это та часть меня, которая ненавидела себя.
— Ты действительно думала, что это сделал я? — удивляется он, голос срывается на последнем слове.
— Да. — Я крепко зажмуриваюсь, боль пробегает по моим венам. — Я не знаю, — бормочу я. — Иногда я не могла поверить, что ты на такое способен. Не могла представить себе такого. Ты был Джоной. Моим преданным, героическим старшим братом, который всегда оберегал меня. — Я провожу пальцем по передней части рюкзака, обводя рисунок Винни-Пуха. — Но в те дни было слишком больно… до такой степени, что я едва могла функционировать, едва могла дышать, не задыхаясь от горя. Легче было представить, что ты находишься там, где должен быть, вместо реальности, в которой тебя собираются хладнокровно казнить за преступление, которого ты не совершал.
Джона откидывается назад, опираясь на ладони, и теплый ветерок треплет его волосы, пока он впитывает мои слова. Сегодня идеальный теплый день, солнце ярко-желтое, верхушки деревьев колышутся на фоне голубого неба. Он поднимает голову и щурится на облака.
— Помнишь тот день, когда мы играли в палочки Винни-Пуха на мосту, и наши палочки постоянно застревали в водорослях?
Золотые воспоминания мелькают у меня в голове, когда солнечный свет переливается над озером.
— Конечно, помню. Я помню все из нашего детства.
— Тебе было всего пять или шесть. Думаю, это было летом, перед тем как папа разлучил нас и забрал тебя от нас, — вспоминает он, и в его тоне проскальзывает горечь. — В общем, ты начала плакать. Сказала, что это несправедливо и река обманывает.
Я фыркаю от смеха, несмотря на горе, и качаю головой.
— Так драматично.
— Так и было. — Он улыбается. — А потом ты заставила нас спуститься к кромке воды и собрать все палочки из водорослей. Ты хотела дать им второй шанс.
Вздохнув, я прижимаю подбородок к груди.
— Никогда не думала, что у меня будет второй шанс с тобой, — грустно говорю я ему. — Поэтому я начала играть в палочки Винни-Пуха в одиночку. — Я оглядываюсь через плечо на мост, возвышающийся над нами в нескольких ярдах. — Я играла вон на том мосту и представляла, что ты со мной. — Я думаю о том, чтобы рассказать ему о Максе и о том, как он дал мне второй шанс — второй шанс на жизнь. Второй шанс на покой. Мои глаза слезятся, но слова не идут. — Думаю, мне больше не нужно притворяться.
— Когда окрепнешь, нам стоит поиграть, — размышляет он, срывая несколько травинок и теребя их пальцами. Затем садится прямо и смотрит на меня с вопросом в глазах. Я чувствую, как настроение меняется, как будто надвигается холодный фронт. — Расскажи мне больше о той ночи. О падении.
Мое сердце бешено колотится.
— Что? Зачем?
— Я хочу знать правду.
— Ты знаешь правду. Я споткнулась и упала. Это было глупо.
Он изучает меня, потирая пальцами свою заросшую щетиной челюсть. Сомнение мерцает в ответ, затаившееся в глубине зеленый глаз.