Дженнифер Хартманн – Поймать солнце (страница 72)
— Знаешь, я нашел тебя, — говорит он, обхватывая ладонью мою шею и прижимаясь лбом к моему. — Я нашел тебя у подножия того обрыва. Я, Бринн и Кай. Мы думали, что ты умерла. Я думал, что никогда больше не увижу эти глаза. Никогда не смогу прикоснуться к тебе, обнять тебя… Это чуть не убило меня.
Все мое тело содрогается, когда я плачу.
— Мне жаль.
— Мне жаль. Чертовски жаль, что меня не было рядом с тобой.
— Ты не мог знать. Никто не мог знать.
Тяжело дыша через нос, Макс ослабляет хватку на моей шее, а его голова двигается из стороны в сторону.
— Черт, Солнышко. Не могу поверить, что ты здесь.
Я чувствую себя наполовину здесь, наполовину нет. Наполовину той девушкой, которой была, а наполовину этой напуганной, пустой оболочкой. Должно быть, я выгляжу ужасно. Бледная и похожая на привидение, слабая и в синяках.
Я отстраняюсь от Макса, бросая взгляд на прикроватную тумбочку. Карандаш в горшочке смотрит на меня в ответ.
— Думала, он уже превратится в морковку, — хрипло шепчу я. Макс не отвечает, и я думаю, не чувствует ли он себя отвергнутым. Отвергнутым моим отступлением. Я не свожу глаз с оранжевого карандаша и стараюсь не обращать внимания на боль в груди, когда бормочу: — Ты принес мне мой камень.
— Да, — говорит он. — Подумал, что это может помочь.
— Помогло. — Я сгибаю пальцы вокруг маленького камня, позволяя ему закрепить меня. Он успокаивает мое беспокойное сердце, как это всегда происходило по какой-то странной причине. — Где Маккей? — спрашиваю я. Вопрос прозвучал глупо и неуместно, поэтому я быстро пытаюсь все исправить. — Бринн? Кай?
Макс делает паузу, прежде чем ответить.
— Они были здесь. Они беспокоятся о тебе.
Я сглатываю.
— Все?
— Конечно. Маккей спрашивает о тебе каждый день. Очнулась ли ты, делаешь ли успехи. А Бринн была в ужасном состоянии. Каждый раз, когда ее вижу, она плачет.
Сжимаю губы в тонкую линию, когда перевожу взгляд на затемненное окно. Я вижу, как сквозь верхушки деревьев проглядывает луна. Я должна ответить, но у меня немеют губы. Язык прилип к небу.
Еще несколько секунд проходит в молчании, а затем Макс спрашивает:
— Ты хочешь, чтобы я ушел?
В его голосе звучит обида, и душевная боль сжимает меня, как удавка. Он целый месяц ждал моего возвращения, а я едва могу смотреть на него. Не могу смотреть на него, не видя его брата, не чувствуя, как жар моей тайны жжет меня, словно раскаленная кочерга.
И именно поэтому я никогда не хотела ничего подобного. Никогда не хотела этих чувств, потому что знала. Я знала, что падение оставляет тебя с переломанными костями и осколками. Оставляет тебя в руинах, а иногда и мертвым.
Я никогда не хотела быть покоренной, поверженной, еще одной жертвой любви.
Но я все равно упала, несмотря на все, что знала. Я влюбилась в него.
Я влюбилась в Макса Мэннинга, и теперь мне приходится жить с осознанием того, что его брат-близнец пытался меня убить.
Я высовываю язык, чтобы поймать слезинку, скатившуюся по верхней губе. Я отказываюсь смотреть на него, бормоча:
— Я немного устала. Мне, наверное, нужно отдохнуть.
Тишина пронизывает пространство между нами. Такая, что раздражает и царапает, как комариный укус, который невозможно унять.
— Ладно, — наконец говорит он, поднимаясь с матраса. — Я дам тебе поспать.
Тепло его тела рассеивается, оставляя меня еще холоднее, чем когда-либо. Мне требуются все мои усилия, чтобы не смотреть на него, не затащить его обратно на кровать и не позволять ему обнимать меня до рассвета.
Раздается жужжание молнии и шорох, но мои глаза остаются прикованными к окну. Проходит целая минута, прежде чем я чувствую, что рядом со мной на кровати что-то лежит.
— Я принес это для тебя, — говорит мне Макс, прежде чем его шаги удаляются от больничной койки. — Я приду к тебе завтра. Если ты захочешь меня видеть.
— Пока, — быстро говорю я, закрывая рот, чтобы не разрыдаться.
Я слышу, как он вздыхает. Вздох чистого страдания. Точно такой же, как тот стон, который издал, когда впервые вошел в комнату и увидел меня. В животе у меня бурлит от тошноты, когда я слушаю, как Макс уходит. Занавеска отдергивается со свистом и металлическим лязгом, а затем парень исчезает.
Я смотрю направо на то, что он оставил для меня. Это история Винни-Пуха «Дом на Пуховой опушке».
Макс принес мне одну из моих любимых книг.
Слезы катятся по моим бледным щекам, когда я открываю книгу и перелистываю страницы, зная, что меня ждет послание. Я знаю, что он хочет, чтобы я что-то увидела.
Я листаю, листаю и ищу, пока мой взгляд не останавливается на строке слов о реках и ручьях, выделенных оранжевым стикером.
Я читаю их.
Читаю их снова и снова, пока не засыпаю.
ГЛАВА 30
МАКС
Зарегистрировавшись в реабилитационном центре и прикрепив бейджик с именем к рубашке, я иду по извилистому коридору. Сегодня Элла находится в открытой терапевтической зоне. Администратор направляет меня к креслам для посетителей, где я могу наблюдать за тем, как она заканчивает сеанс, а затем навестить ее, когда она закончит.
Два месяца пролетели как в тумане, заполненные утомительными занятиями в школе, ремонтом дома, чтобы занять мысли, и посещение Эллы, пока она заканчивает физиотерапию, готовясь к возвращению домой. Она становится сильнее с каждым днем. Сильнее, ярче, храбрее.
И все же… мне все еще кажется, что она ускользает.
Ускользает от меня.
Маккей настоял на том, чтобы отвезти меня, как всегда это делает. Он никогда не хочет посещать Эллу. Говорит, что это слишком похоже на реабилитацию отца после несчастного случая на работе, из-за которого его временно парализовало. Я понимаю. И ценю то, что он хочет быть здесь, чтобы поддержать меня, даже если ждет в холле.
Усаживаясь в одно из жестких бордовых кресел, я замечаю Эллу на терапевтическом столе с мягкой обивкой, рядом с которой находится терапевт, направляющий ее ноги деликатными движениями, чтобы мобилизовать ее тазобедренный сустав и укрепить ослабленные мышцы. Элла слегка морщится при каждом растяжении, что свидетельствует о том, каких усилий требует каждое движение. Но с каждым повторением возникает чувство триумфа, еще один шаг к полному выздоровлению. На лбу у нее выступает пот, а руки дрожат от напряжения. Ее щеки раскраснелись, когда она делает глубокие вдохи, прежде чем выдохнуть.
Терапевт Эллы, высокая женщина с серебристыми волосами, объясняет ей движения, подбадривая словами и давая технические инструкции. Время от времени она корректирует позу Эллы или оказывает сопротивление при выполнении определенных движений. В другой секции установлены параллельные брусья — следующий этап, на котором Элла будет тренироваться стоять и ходить с поддержкой.
Я наблюдаю за ней в течение следующих двадцати минут, прежде чем ее выводят из терапевтического кабинета с помощью ходунков. Заметив меня, она приостанавливается, костяшки ее пальцев белеют, когда она сжимает мягкие рукоятки.
Я встаю с кресла, в руке у меня букет оранжевых роз.
Элла смотрит на них, задерживаясь на ярких цветах. Затем ее взгляд поднимается к моему лицу.
— Привет, — приветствует она, ее голос звучит увереннее, несмотря на заметную ломкость.
Она смотрит на меня по-другому.
Как будто она помнит меня… но помнит не так, как раньше.
— Привет, — отвечаю я. В этом слове звучит надежда, но она угасает, когда девушка отводит глаза.
— Пойдем, — бормочет она. — Мы можем пройти в комнату для свиданий.
Я следую за ней, и мы направляемся в кабинет для консультаций с бледно-голубыми стенами и мягким рассеянным освещением. Весенний солнечный свет льется из многочисленных окон, заставляя ее короткие волосы переливаться обычными оттенками рыжего и каштанового. Элла недавно сделала стрижку «боб», укоротив волосы сзади из-за операции и удлинив спереди. Она возится с длинными прядями, усаживаясь в одно из мягких кресел.
Я придвигаю к ней другое кресло и вручаю ей розы.
— Ты хорошо выглядишь.
Элла не смотрит мне в глаза, пока держит цветы на коленях и теребя один из лепестков.
— Я все еще похожа на смерть. Но спасибо. — Ее веки закрываются на длинном выдохе. — Необязательно постоянно приносить мне цветы, Макс.