Дженнифер Хартманн – Поймать солнце (страница 33)
— О, боже! — Элла бросается ко мне и тут же опускается между моими коленями, упираясь ладонями в оба моих бедра, словно это пустяк. Как будто это совершенно естественно. — Можешь оставаться здесь столько, сколько тебе нужно. С мамой проблем не будет. Я все объясню.
— Нет, я… мне просто нужно переночевать. Не говори ей ничего. Я уйду утром, — торопливо говорю я, слишком хорошо понимая, что ее маленькие руки сжимают мои бедра. Мой ремень все еще не застегнут, но ее это, похоже, не волнует. — Он не жестокий человек. Что-то не так. Он как будто полностью отключается и иногда даже не узнает меня.
— Он был у врача?
Я издаю звук, похожий на смех, хотя это совсем не так.
— Нет. Мне никак не удается уговорить его пойти. Маккей хочет, чтобы я отвез его в какой-нибудь дом престарелых и никогда не оглядывался назад, но… я не могу этого сделать. Он — моя семья.
Девушка кивает, как будто понимает, и я думаю, что так оно и есть. Откинувшись на корточках, она изучает меня, взвешивая свои слова.
— Тебе нужно пойти в больницу. Пройти обследование. Возможно, у тебя сотрясение мозга.
— Скорее всего. Но что я должен им сказать? — возражаю я, поднимая голову и прижимая пальцы к подбородку. — Мой отец напал на меня с гребаной настольной лампой? Его арестуют. Засунут в тюремную камеру. Я не могу так с ним поступить.
— Макс, тебе нужно…
— Ты обратилась в полицию после того, как Сэндвелл бросил тебя в озеро? — парирую я в ответ. Мы оба знаем, что некоторые споры не стоят того, чтобы их продолжать.
Понимание параллели отражается в ее глазах, и она качает головой.
— Нет, — шепчет она.
Сквозь пурпурную дымку я вижу, как ее взгляд переходит на мой рот, останавливаясь на все еще заживающем порезе на нижней губе. Девушка смотрит на него, складывая два и два.
— Это ты поставил Энди фингалы, да?
Я сглатываю.
— Он заслуживает худшего.
Элла отводит взгляд, размышляя о подтексте, прежде чем снова взглянуть на меня.
Затем ее рука поднимается к моему лицу. Неуверенно. Слегка дрожа. Я замираю от предвкушения и задерживаю дыхание, когда кончики ее пальцев приближаются и касаются моей нижней губы.
Слегка. Едва заметно.
Мои веки закрываются. Я все еще задерживаю дыхание, мои руки, лежащие на коленях, сжимаются в кулаки, когда я чувствую, как ее пальцы поднимаются вверх и нежно отводят в сторону мою влажную от крови челку. В каком-то смысле это кажется интимным. В этом есть какая-то нежность, что-то незнакомое, но странно успокаивающее и теплое. Элла касается моего виска, осторожно пальцами обводит контур, где пульсирует свежая рана.
— Я сейчас вернусь.
Звук ее голоса возвращает меня к реальности. Когда я открываю глаза, она уже на ногах, идет по ковру к двери своей спальни и бесшумно выскальзывает наружу. Через несколько мгновений возвращается с охапкой бинтов и небольшой белой аптечкой. Предметы позвякивают на фоне тишины, когда она кладет их на стол, открывая свой запас мазей, бинтов и влажных салфеток.
Я слежу за ней взглядом в тусклом свете, пока она копается в куче и возвращается на свое место передо мной, устраиваясь на коленях между моих раздвинутых ног.
— Я далеко не медсестра, но раньше ухаживала за лошадьми на нашей ферме, — говорит она мне, протягивая руку, чтобы протереть рану влажной салфеткой.
Я вздрагиваю от прикосновения, но сдерживаю шипение.
— Был один конь, Феникс, который любил попадать в неприятности. Он был вздорным, полным энергии. У него была привычка царапать бока о стену конюшни, и в итоге однажды он получил серьезную рану.
Элла стоит на коленях, ее фарфоровое личико в нескольких дюймах от моего. Пока ее глаза сосредоточены на работе, ее мысли далеко, затерянные в воспоминаниях о лошадином ранчо в Нэшвилле. Мои руки разжимаются, тело расслабляется, тепло ее близости растапливает мои стены.
Или… может быть, у меня нет стен.
Она продолжает, ее взгляд ненадолго переходит на меня, а затем возвращается к порезу.
— Я потратила несколько часов, очищая рану. Перевязывала ее. Приготовила смесь из меда, свежей зелени и хлеба, чтобы избавиться от любой инфекции — рецепт мне дал Джона, — объясняет она. — Поначалу Фениксу это не нравилось. Ему не нравилось, что люди суетятся вокруг него. Но со временем… он понял, что я просто пытаюсь помочь. Глупо, но было время, когда этот упрямый конь казался моим лучшим другом. — Легкая грусть проникает в ее тон, когда она меняет окровавленную салфетку на тюбик с мазью. — Лошади были для меня не просто животными. Они были моей семьей. Когда каждый ужасный человек в этом городе сторонился меня, мучил, высмеивал, лошади были рядом. Феникс никогда не смотрел на меня как на чудовище. Я была просто… Эллой.
Я молчу и не двигаюсь, впитывая ее слова, ее прошлое, ее несбывшиеся мечты. Она наносит мазь на мой висок, и крем охлаждает жжение в ране, усиливая мое воодушевление, которое я испытываю, открывая еще одну ее частичку. Сглотнув, я задерживаю свое внимание на ее профиле, запоминая морщинки на ее лбу, когда она сосредотачивается, и изгиб ее губ, когда теплое дыхание касается моей кожи.
Вот что я сейчас чувствую.
Сидя на этом жестком деревянном стуле без рубашки, в синяках и ссадинах, полагаясь на то, что эта сломанная девушка меня вылечит…
Я чувствую удивительное умиротворение.
Пока она возится с пластырем-бабочкой, я делаю глубокий вдох, и воздух дрожит на выходе.
— Ты, должно быть, очень скучаешь по лошадям.
Она улыбается.
— Я по многим вещам скучаю.
— Как думаешь, ты когда-нибудь снова будешь ездить верхом?
— Надеюсь на это, — бормочет она, уверено прикладывая липкие края пластыря к моей коже. Придвинувшись ближе, она делает паузу, чтобы оценить ряд крошечных мостиков через порез. — После окончания учебы я хочу переехать в северную часть Мичигана. Накоплю денег на фургон и отправлюсь в путь. Мне не нужно многого. Там я найду тихое место, где пущу корни, и со временем куплю себе лошадь. Может быть, даже собственную ферму. Это моя заветная мечта. — Когда пластырь-бабочка закреплен, Элла накрывает рану куском бинта для защиты. — А потом я снова буду ездить верхом.
— Почему Мичиган? — интересуюсь я.
— На самом деле не знаю. Я просто всегда хотела там жить, — говорит она. — У меня такое чувство, что это дом, которого у меня никогда не было. В этом есть какая-то ностальгия, как будто я представляю себе воспоминания, которых не существует. Странно, да? — Ее глаза мерцают в розовом свете лампы. — Я хочу плавать на байдарках летом и лепить снеговиков зимой. Жить на земле. Ездить на лошадях и ловить радужную форель. А в ночь на свой двадцать первый день рождения я хочу поехать в «Национальный парк дикой природы Дикобразовых гор» и попытаться увидеть северное сияние. Это моя большая мечта, а этот парк считается одним из лучших мест для наблюдения во всех Соединенных Штатах.
Интересно, осознает ли она, что улыбается? Совершенно искренняя улыбка появилась на ее губах, а в глазах плещутся мечты и желания.
— Когда у тебя день рождения? — спрашиваю я.
— Двадцатого ноября. — Элла откидывается назад, с торжествующим видом разглядывая дело своих рук. — Вот так. Все готово.
Я провожу пальцами по перевязанной ране. И чувствую, как на моем лице расплывается улыбка, когда этот очаг спокойствия набухает и закипает, создавая нечто почти осязаемое между нами. Дружба в движении.
Танец.
Ритм.
Наши взгляды встречаются, когда я касаюсь краев повязки.
— Спасибо.
— Не за что. — Она прочищает горло и встает, проводя руками по хлопковым шортам. — Ты можешь занять мою кровать. Я буду спать на полу.
— Ни за что.
— Не разыгрывай из себя героя. У тебя дырка в голове. Занимай удобный матрас. — Подойдя к своей огромной кровати и откинув одеяло, она замирает. Затем поворачивается ко мне лицом. — Подожди. Тебе нельзя ложиться спать, если у тебя сотрясение мозга.
Усталость всплывает на поверхность, когда я смотрю на ее пушистые одеяла и коллекцию из десяти тысяч подушек.
— Со мной все будет в порядке.
— Нет. Я не дам тебе уснуть. — Ее щеки надуваются, когда она выдыхает воздух. — Давай я найду для тебя рубашку. У меня в шкафу все еще стоит коробка с одеждой Джоны… Я не могла расстаться с его любимыми футболками и толстовками. — Она поворачивается к шкафу. — Они, наверное, пахнут заплесневелым чердаком, так что это не позволит тебе чувствовать себя слишком комфортно. Если только… — Поколебавшись, она поворачивается ко мне лицом. — Странно носить его вещи?
— Нет. Все в порядке.
Похоже, это ее успокаивает, и она открывает шкаф.
Пока Элла роется в коробках, я поднимаюсь со стула и оцениваю свое равновесие. Голова уже не так кружится, и я не шатаюсь из стороны в сторону, поэтому делаю несколько осторожных шагов к кровати. Элла склонилась над шкафом, ее пижамные шорты задрались на бедрах.
И тут я слегка пошатываюсь.
Отвожу взгляд.
— Как ты собираешься не дать мне уснуть? — Когда я присаживаюсь на край ее матраса, то думаю, не слишком ли навязчиво это прозвучало. Я сижу на ее кровати, полуголый, и стараюсь не пялиться на ее изгибы, как извращенец.