Дженнифер Хартманн – Лотос (страница 42)

Несколько часов спустя я подхожу к своей входной двери после просмотра фильма, который не был «Ловушкой для родителей». Сидни передумала, поэтому вместо этого мы посмотрели «Большого Лебовски». Хотя фильм был забавным, наши мысли находились далеко. Я чувствовал расстояние между нами, а также рассеянность, замешательство, витающие в воздухе.

Мы не ели печенье. Мы не прижимались друг к другу на диване. Мы не смеялись, не дразнились и не танцевали под ее любимую музыку. Мы сидели в тишине, пока по экрану не пошли титры. А потом я ушел.

«Это разрывает людей на части».

Двигаясь вперед под аккомпанемент из разочарованных вздохов, я вставляю ключ в замок и толкаю дверь. Поднимаясь по лестнице, я щелкаю выключателем и замираю совершенно неподвижно, бледнея, когда мои глаза обшаривают комнату.

Разрушения. Массовые разрушения.

Изодранные диванные подушки, повсюду набивка, обкусанное дерево, поцарапанные стены, мусор, хлопья, битое стекло…

А на кухонной стойке сидит беззаботная Афина и жует банан.

Я думаю, сейчас самое подходящее время использовать слово «черт».

– Черт.

Гейб убьет меня.

Глава 17

Сидни

Он стоит на покрытой инеем траве с прижавшейся к его груди Афиной, лицом к деревьям, огораживающим его задний двор. Я нахожусь у окна своего кабинета.

Наблюдаю за ним.

Гейб рассказал мне о «Фиаско Енота», которое произошло четыре дня назад, когда Оливер вышел из моего дома с таким видом, словно я повалила его на землю, а затем с силой пнула. Это был первый раз в моей жизни, когда я не получила особого удовольствия от просмотра «Большого Лебовски». Мы молча сидели на противоположных концах дивана, и в моей голове крутилось только то, что происходило в моей спальне.

«Я хочу большего».

С тех пор эти прямые, честные слова не дают мне спать каждую ночь, погружаясь все глубже и глубже в неизведанные части меня. Я привыкла к тому, что люди обходят стороной свои чувства, танцуют вокруг правды. Я привыкла разгадывать загадки и стихи. Вычислять ложь.

Но Оливер Линч не умеет лгать.

И я совершенно уверена, что моя собственная правда проявилась в том, как отреагировало мое тело, когда наши пахи соприкоснулись на моей кровати. В том, как он был возбужден, прижавшись ко мне, и как его руки меня исследовали. Но мой рот предал меня, мой страх победил, и я сказала ему, что мы просто друзья.

Ложь – уже изученное искусство, и я хорошо ее преподаю.

Мои глаза стекленеют, когда я смотрю на него сквозь покрытое коркой льда стекло. За последние несколько дней температура резко упала, усиливая озноб, который уже пробежал по моей коже. Оливер одет в красновато-коричневое флисовое пальто, из которого выглядывает маленькая головка Афины, пока он нежно гладит ее. Его высокое, широкоплечее тело составляет приятный контраст с его манерами, – и это лишь одна из многих вещей, которые привлекают меня в нем.

Привлекают.

Это смертельно опасное слово, которого я упорно пыталась избегать последние несколько месяцев, поскольку мои чувства к Оливеру продолжают расти. Есть понятная разница между привлекательностью и влечением, и я переступаю эту черту каждый раз, когда седлаю его. Невозможно отрицать притяжение между нами или искры, которые мерцают и обжигают, как крошечные угольки, когда наши взгляды встречаются, как океан на закате. Хотя он мой друг – мой лучший друг – он также намного большее. Так было всегда, даже когда он был воспоминанием.

В том же месяце, когда его забрали у меня, я сказала ему, что однажды выйду за него замуж. Я спланировала нашу свадьбу, задокументировав ее в своем дневнике от Лизы Фрэнк[34], начиная с платья, которое я надену, заканчивая цветочными композициями и медовым месяцем на пляжах Мауи.

Высунувшись из окна душным летним утром, я спросила его, не хочет ли он тоже жениться на мне. Оливер ответил: «На ком бы я еще женился, как не на тебе?»

Наше будущее было высечено в камне. Жизнь была хороша.

А потом он исчез.

Быстро, в мгновение ока, без предупреждения Оливера вырвали из моих рук. Когда над головой вспыхнул фейерверк, что-то внутри меня умерло в ту ночь. Я почувствовала это. Чувство потери поползло по моей коже, как маленькие огненные муравьи, которые жалят и кусают, оставляя шрамы, превращающиеся в клеймо. И несмотря на то, что сейчас он вернулся, такой совершенный и красивый, я не уверена, что полностью оправилась от этой потери.

Оливер был не единственной жертвой в тот день.

Мои ребра болят, сердце увеличивается в два раза, пока я сверлю его взглядом. Оливер все еще стоит у себя во дворе, держа енота с той же нежностью, с какой он держит каждую частичку меня.

Я решаю присоединиться к нему. Я выгляжу непрезентабельно в своей мятой футболке с Cranberries и спортивных штанах, без макияжа, с растрепанными волосами, но я надеваю пуховик и ботинки и быстро выхожу через парадную дверь. Изо рта идет пар, и я засовываю руки в теплые карманы пальто, приближаясь к Оливеру, пока трава хрустит под моими подошвами.

Может быть, он меня слышит. Или, может, он чувствует меня так же, как я чувствую его.

– Это чертовски сложно, – говорит он, все еще лицом в противоположную от меня сторону, когда я подхожу к нему сзади. Его дыхание вырывается ледяными клубами.

Я рядом с ним, наши плечи соприкасаются – от этого становится теплее.

– Что именно? – интересуюсь я.

Оливер гладит Афину между ушами, его взгляд искажен печалью, когда он наблюдает, как когти животного впиваются в его рубашку спереди.

– Отпускать.

У меня перехватывает дыхание и сжимается горло. Те же самые глаза устремлены на меня, в них все еще видна сверкающая печаль. Я беру его свободную руку и переплетаю наши пальцы, как будто пытаясь физически противостоять его словам.

– С ней все будет в порядке? Сейчас так холодно.

– Она дикое животное. Она приспособится к непогоде. – Оливер опускает взгляд в землю. – Мы все учимся приспосабливаться.

Я сжимаю его руку.

– Адаптация и комфорт – это две совершенно разные вещи.

На этот раз я отвожу взгляд, не готовая к тому, что он разглядит мою уязвимость. Я чувствую, как его пальцы подергиваются, переплетаясь с моими. Наша горячая близость каким-то образом соперничает с холодной температурой.

Затем Оливер отпускает меня и приподнимает енота над собой – ее крошечные лапки раскидываются в стороны.

– Прощай, Афина. Счастливого пути. – Он опускает животное на землю и делает небольшой шаг назад. – Беги на свободу, ну же.

Афина подходит к Оливеру и обхватывает руками его икру, вставая на задние лапы, как будто пытается взобраться на него.

– Я думаю, она хочет остаться, – хихикаю я, тронутая их связью.

Оливер, похоже, не разделяет моей реакции. Он испускает вздох разочарования, смешанного с горем, и убирает ее лапы со своей ноги. Она тут же снова прижимается к нему.

– Афина, ты должна идти. Ты не можешь оставаться там, где тебе не место.

Почему мое сердце замирает каждый раз, когда он говорит это? Почему я ищу скрытый смысл в его словах?

Не в бровь, а в глаз.

За последние несколько дней мы не так много времени проводили вместе, и праздник был необходимым перерывом для нас обоих. День благодарения мы провели в кругу наших семей, если не считать вечернего тыквенного пирога с двумя моими любимыми мужчинами по соседству. В тот вечер, вернувшись домой от родителей, я заглянула к ним и устроилась между Гейбом и Оливером на диване в гостиной, пока мы наслаждались пирогом, украшенным взбитыми сливками. У нас с Гейбом это стало ежегодной традицией: уплетать пирог и смотреть «Санта-Клауса», чтобы поприветствовать Рождество. Я была очень благодарна Оливеру за участие в нашей традиции, хотя мы мало разговаривали и не прижимались друг к другу, как обычно. Я была благодарна тому, что он просто находился рядом.

А еще больше благодарна тому, что мне был дан второй шанс. И тому, что он выжил.

Но то, что мы отдаляемся друг от друга, убивает меня, и я знаю, что это моя вина.

Если бы только он понимал, что это для его же блага.

– Может быть, я смогу уговорить Гейба позволить тебе оставить ее, – предлагаю я, мои внутренности сжимаются при виде развернувшейся картины. Гейб не был счастлив вернуться домой и обнаружить, что дом разрушен. Главный диван, тот самый, который, насколько я помню, выбирали моя мама и Шарлин много лет назад, пострадал меньше, чем остальная мебель. Двухместный диван нуждался в замене, как и стулья в столовой. К счастью, Трэвис помог покрыть непредвиденные расходы. Оливер чувствовал себя ужасно.

Он быстро отвергает это предложение.

– Нет, это правильный поступок. Афине нужно жить самостоятельно. Я не могу вечно заботиться о ней.

Хорошо. Это задевает за живое.

– Эй… – Я снова поднимаю его руку, енот все еще держится за его ногу. – Ты хочешь о чем-то поговорить?

Оливер запинается, его взгляд медленно перемещается с Афины на меня. Его челюсти сжимаются из-за слов, которые он отказывается произносить.

– Спасибо, но со мной все в порядке.

Я заставляю себя кивнуть, несмотря на боль, и отпустить его руку.

– Ладно. Но надеюсь, ты знаешь, что я рядом. Я всегда буду рядом.

– Я ценю это, Сидни. – Оливер возвращает свое внимание к еноту, наклоняясь, чтобы оторвать лапки от своей лодыжки. – А теперь иди, Афина. Я настаиваю.

Животное колеблется, затем отворачивается и бросается к деревьям. Она останавливается только один раз, поворачивается и поднимает свои маленькие передние лапки, словно прощаясь. Затем она исчезает в кустах.