Дженнифер Барнс – Дурная кровь (страница 33)

Какое решение ты принял? В чем именно ты раскаиваешься?

– Я никогда не переставал думать о тебе. – Кейн остановился. – Я знал, что я не твой отец. Я знал, что для тебя я, наверное, просто какой-то мужчина, который какое-то время встречался с твоей мамой. Но знаешь что, Кэсси? Ты никогда не была для меня «какой-то девочкой».

У меня сдавило грудь.

– Так что, пожалуйста, послушай меня, когда я скажу тебе, что вам нужно уехать из Гейтера. Для вас здесь небезопасно. Задавать вопросы небезопасно. С вашей подругой в «Безмятежности» все будет в порядке, но с тобой – нет. Понимаешь, что я хочу сказать?

– Вы хотите сказать, что ваш отец – опасный человек. – Я помолчала. – А моя мама покинула город не без причины.

Ты

Пять любуется на свой шедевр. Кровь стекает по твоим рукам, твоим ногам. Через несколько часов они спросят, должны ли Кэсси и ее друзья умереть.

Нет. Нет. Нет.

Это ответ Лорелеи. Это всегда будет ответ Лорелеи. Но Лорелея недостаточно сильна, чтобы вынести это. Лорелеи сейчас здесь нет.

Сейчас здесь ты.

Глава 42

Есть тонкая грань между предупреждением и угрозой. Мне хотелось верить, что Кейн Дарби предупреждал меня, а не угрожал, когда убеждал покинуть город, но если работа на ФБР чему меня и научила, так это тому, что агрессия не всегда таится под самой поверхностью. Иногда серийный убийца сидит напротив и цитирует Шекспира. Иногда самые опасные люди – те, кому ты больше всего доверяешь.

Спокойная повадка Кейна Дарби была ничуть не более естественной, чем склонность Майкла размахивать красными тряпками перед каждым быком, попадающимся на пути. Подобная невозмутимость может иметь один из двух источников: либо он вырос в среде, где эмоции считались неподобающими – и их всплески соответственным образом наказывались, – либо оставаться спокойным было для него способом держать все под контролем в такой среде, где чрезмерная эмоциональность похожа на минное поле.

Пока я обдумывала все это, ко мне подошел Дин.

– Я пообещал Вселенной, – сказал он, – что, если Лия выберется невредимой, я сорок восемь часов не буду ходить с мрачным видом. Я куплю цветную футболку. Я буду петь караоке, и пусть Таунсенд выберет песню. – Он покосился на меня: – Узнала что-нибудь от сына Дарби?

Ответ на вопрос Дина застрял в моем горле, так и оставшись непроизнесенным, пока мы шли обратно по главной улице, мимо викторианских витрин и исторических камней, пока в поле зрения не оказались кованые ворота аптекарского сада.

– Кейн сказал, что он был золотым сыном, – наконец произнесла я, обретя способность говорить. – Он винит себя за это. Думаю, оставаться в Гейтере для него было своего рода искуплением – наказанием за, я цитирую, «выбор», который он совершил «много лет назад».

– Ты говоришь о нем, – отметил Дин. – Не с ним.

– Я говорю с тобой.

– Или, – тихо возразил Дин, когда мы остановились напротив сада, – ты боишься забираться слишком глубоко.

Все то время, пока я знала Дина, он никогда не давил на меня, не заставлял погружаться в точку зрения другого человека дальше, чем я хотела. Самое большее – он усмирял свои порывы защитить меня, анализировал подозреваемых вместе со мной или отступал с моего пути, но прямо сейчас не я была той, кого Дин был готов защищать любой ценой.

– Тогда, в старом доме, ты была очень близка к тому, чтобы что-то вспомнить. Что-то, что часть тебя отчаянно пытается забыть. Я знаю тебя, Кэсси. И я просто не могу перестать думать: если ты забыла целый год своей жизни, это не из-за того, что ты была маленькая, и это не результат какой-то травмы. С тех пор как мы познакомились, тебе выпало столько травм, что хватило бы на две жизни, и ты все прекрасно помнишь.

– Я была ребенком, – возразила я, чувствуя себя так, будто он меня ударил. – Мы с мамой уехали посреди ночи. Мы никому не сказали. Мы ни с кем не прощались. Что-то случилось, и мы просто уехали.

– А после того, как вы уехали, – Дин взял мою ладонь в свои, – остались только вы с мамой. Она была всем, что у тебя было. Ты была для нее всем, и она хотела, чтобы ты забыла. Она хотела, чтобы в памяти остался лишь танец.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я у него.

– Я имею в виду, мне кажется, что ты забыла свою жизнь в Гейтере ради нее. Я имею в виду, я не думаю, что твой мозг защищает тебя. Думаю, он защищает единственные отношения, которые у тебя оставались. – Дин дал мне несколько секунд, чтобы осмыслить это, а затем продолжил: – Я хочу сказать, ты не можешь позволить себе вспомнить жизнь, которая была у тебя здесь, потому что тогда тебе пришлось бы злиться на маму за то, что она отняла ее у тебя. – Он помолчал. – Тебе придется злиться, – продолжил он, переключившись на настоящее время, – на то, как она постаралась, чтобы этого больше не повторилось. Она превратила тебя в центр своей жизни, а себя – в центр твоей, и, зная все, что мы знаем сейчас – про Мастеров, про Пифию, – думаю, мысль о том, что может случиться, если ты вспомнишь Гейтер, пугает тебя даже больше, чем в детстве.

– И поэтому я говорю про Кейна Дарби в третьем лице? – резко спросила я, проходя в ворота и дальше, по мощеной тропке, через аптекарский сад, Дин в двух шагах позади меня. – Потому что, если я подберусь слишком близко к нему, я окажусь слишком близко к маме? Потому что я могу вспомнить что-то, чего не хочу знать?

Дин молча шел следом.

Ты ошибаешься. Я сделала все, что могла, чтобы смотреть на маму взглядом профайлера, а не взглядом ребенка. Она была аферисткой. Она приложила все усилия, чтобы мне не на кого было положиться, кроме нее.

Она любила меня больше всего на свете.

Всегда и вечно, что бы ни случилось.

– Может, я и правда забыла Гейтер ради нее, – тихо сказала я, позволяя Дину догнать меня. – Я хорошо умела читать людей, даже ребенком. Я могла догадаться, что она не хочет об этом говорить, что она хочет верить, будто все это не имело значения, что нам обеим никто не нужен, кроме друг друга.

Мама позволила себе привязаться к Кейну Дарби. Она впустила его – не только в свою жизнь, но и в мою. Судя по тому, каким было мое остальное детство, она усвоила урок.

Что случилось? Почему ты ушла от него? Почему ты уехала из Гейтера?

Я остановилась перед олеандром; его красновато-розовые цветы были обманчиво радостными для ядовитого растения.

– Кейн сказал, что Лия будет в безопасности, – сообщила я Дину, переходя сразу к самому важному. – Пока что. – Я хотела остановиться на этом, но не стала. – Также он сказал, что мне оказаться на ее месте было бы небезопасно.

– Дарби не знает, что собой представляет Лия. – Дин поймал мой взгляд, не давая мне отвести его. – Если для тебя там было бы опасно, то и для нее тоже. – Так Дин просил меня перестать сдерживать себя, просил вспомнить. И единственное, о чем я могла подумать, – это я виновата, что ему пришлось просить.

Я сглотнула, ощущая, как пересохло во рту, и начала составлять психологический портрет Кейна – на этот раз так, как надо.

– Мама однажды сказала, что она тебя не заслуживает, но она не знает твоих секретов, она не знает, какой выбор ты сделал. – Произнеся эти слова вслух, я ощутила их реальность. Я не отводила взгляда от Дина, чтобы его глубокие карие глаза успокаивали меня, когда я ощутила, как вся моя жизнь – весь мой мир – уходит у меня из-под ног. – Ты сказал, что не заслуживаешь ее, не заслуживаешь нас. Но ты этого хотел – тебе нужна была семья, и ты умел быть рядом – для нее и для меня. – Произносить эти слова было физически больно, и я совершенно не понимала почему. – Наверное, оставался какой-то след этого желания, какое-то ощущение того, каково это – быть частью семьи, в глубине души. Твое детство наполняли громкие слова, такие как «лояльность», «честность», «послушание», но ты просто стремился заботиться о других. И из-за этого делал ужасные вещи.

Кейн Дарби наказывал себя уже не одно десятилетие. Может, он позволил себе поверить, когда встретил маму, что с него наконец хватит. Что он может быть с ней вместе. Что он может обрести семью.

Но твоя семья никогда тебя не отпустит.

Я вспомнила, как Кейн пытался поговорить с Шейном, пытался уменьшить тот вред, который причинял его отец. А потом я подумала про Дина, который стоял рядом со мной в саду, и светлые волосы падали ему на лицо. Дин был для меня тем же, кем Кейн был для мамы. Как и Кейн, Дин много лет тщательно контролировал свои эмоции. Он многие годы убеждал себя, что внутри у него есть что-то темное и извращенное, и если он не будет осторожен, то однажды превратится в своего отца.

Мы все находили свои способы справляться с жизнью, которую у нас отбирали. Для Слоан это были числа. Для Лии это было стремление скрывать свое истинное «я» под множеством слоев лжи. Майкл намеренно провоцировал гнев, не дожидаясь, пока кто-то другой сорвется. Дин делал все, чтобы держать эмоции в узде.

А я использовала свою способность понимать людей, чтобы не давать им понять меня.

Стать частью программы прирожденных значило отпустить часть этого контроля. «Многие годы ты была для меня всем. – Я говорила уже не с Кейном. Я говорила с мамой. – Ты держала меня на расстоянии от отцовской семьи. Ты сделала меня центром своего мира, а себя – центром моего».

Я обняла Дина за шею. Я ощутила его пульс, ровный и мерный. Его кончики пальцев скользнули по краю моего подбородка. Я прижалась своими губами к его, потом отстранилась. Я ощущала его на вкус, хотела его, чувствовала его, и я вспомнила…