Дженни Валентиш – Зависимая: Реальная история выздоровления (страница 5)
Разумеется, я верна своей натуре, вспоминая Слау в мрачном свете вместо того, чтобы вспомнить, к примеру, замечательные магазины «Все за один фунт» (они и сейчас замечательные). Я ходила по этим магазинам, как глухонемая, проверяя, сколько времени смогу не говорить, но мне все еще хватало энергии, чтобы время от времени орать на маму. «Изрыгать огонь», как невозмутимо называл это папа.
В детстве я замечала, что мой таинственный отец, возвращаясь поздно вечером из Лондона, с работы, направляется прямиком в гостиную. Глазами я следила за экраном телевизора, но мои локаторы ловили, что происходит позади меня. Я слышала звук тяжелого стакана, достававшегося с полки, щелканье ключика в замке, звон одной бутылки о другую и буль-буль-буль наливавшегося виски.
Что-то спало во мне, дожидаясь триггера. Это случилось однажды вечером, когда мама забирала меня из бассейна. В машине она сказала мне, что папина мать умерла. Я не поддерживала близких отношений с бабушкой и не знала, как следует чувствовать или вести себя. От меня чего-то ждали, но я не понимала, чего именно. Более того, я ощущала, что мне вручили индульгенцию на реакцию.
Когда мои родители разбрелись по разным углам дома, я отправилась в гостиную и включила телевизор на полную громкость. От шкафчика с напитками пахло лаком и выдержанным в бочке спиртным – эта смесь все еще памятна мне. Я взяла стакан и налила туда всего по чуть-чуть – портвейна, хереса, виски, чего-то иностранного и невыговариваемого, – пока он не наполнился. Один только запах напитка вздыбил у меня волоски на руках и озарил некий неясный участок в моем мозгу. От жжения в горле сердце забилось – после месяцев омертвения. «Я тут!» – заявило оно.
Для многих уравнение выглядит просто. Алкоголь и наркотики – обезболивающее. Переживаемая боль может быть эмоциональной, но именно передняя поясная кора – область мозга, реагирующая на физическую боль, – возбуждает блуждающий нерв, идущий от ствола мозга к грудной клетке и животу, и заставляет переживать горе как реальную боль в этих частях тела. Некоторые исследования начиная с 2010 г. даже показывают, что эмоциональную боль и боль непринятия можно облегчить парацетамолом.
Что бы человек ни принимал для облегчения эмоциональной боли, парацетамол или героин, он нарушает тем самым процесс прохождения через когнитивные стадии, необходимые для преодоления травмы. Это труд, требующий времени, сил, самосознания и руководства. Для тех, кого боль терзает здесь и сейчас, наркотики становятся путем наименьшего сопротивления.
В течение месяца после того, как я впервые открыла шкафчик с напитками, я украдкой возвращалась к нему снова и снова. Я открыла для себя Pernod, Southern Comfort и Jameson. Теперь я знала их по именам, и мы тесно сдружились при закрытых шторах и тихонько включенном телевизоре. Я предпочитала не замечать того, что после пары часов пьянства шипела в свой адрес гадости перед зеркалом в ванной и била себя по рукам вешалками. Пока еще не прошли упоительные мгновения первого часа, я стояла на кухне и разговаривала со своей тенью, отраженной в окне – окруженной нимбом и бледной в свете люминесцентной лампы, – под хоровой припев виски на заднем плане. «Запомни эту девочку, – сказала я себе однажды, запечатлевая этот образ в своем мозгу. – Не забывай ее».
Мы обе обернулись на звук мотора. Во двор въехала папина машина – слишком рано. Я бросилась обратно в гостиную, к сатанинскому кругу из бутылок, в котором перед тем сидела. Мне хватило времени только на то, чтобы закатить это изобилие бухла под диван, затем взлететь по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Когда папа открывал входную дверь, я собрала запасные носки, телефонную карточку, школьный ранец и заняла спринтерскую позицию. Мне определенно передалась по наследству склонность избегать дискуссий.
Я услышала, как он поворачивает ключик в замке пустого шкафчика. Пауза. Папа кашлянул и вышел через заднюю дверь в сад, дав мне время вернуться на место преступления и поставить бутылки обратно. К тому времени, когда он полил сад, я уже была в своей комнате. Мне это сошло с рук. Искусство жить двойной жизнью утвердилось в моей душе и с годами превратилось в тайное удовольствие, получаемое даже от столь элементарной вещи, как глоток водки в уборной, прежде чем вернуться и продолжить разговор.
Вскоре я почувствовала, что алкоголь вплетается в мою ДНК, словно мушиные гены в фильме Дэвида Кроненберга. Я жаждала информации и таскала из библиотеки книги о наркотиках. Стимуляторы. Транквилизаторы. Психоделики. Передо мной открывался целый мир возможностей.
По мере формирования моей личности я строила вокруг своих убеждений внутренний нарратив, и этот нарратив снова и снова протаптывал тропинки в моем мозгу: в первую очередь представление о том, что я изгой в семье и мне следует изолироваться, а это влекло за собой озлобленность. Все, что в последующие годы служило подтверждением этого нарратива, давало мне странное чувство торжества. Пусть я не рассказывала о домогательствах, но тем не менее у меня был предлог вести себя так, как я считала нужным. Я крепко держалась за свою индульгенцию.
Глава 2
Мизогиния с пеленок
Я родилась в команде, обреченной проигрывать. Я пыталась скрывать это от себя, сколько могла, но с наступлением половой зрелости все мои старательно возведенные конструкции «я – свой парень» рассыпались в прах.
То, что я родилась девочкой, подливало масла в огонь моей ярости. В моем представлении женщины в нашей семье были людьми второго сорта – второго класса в буквальном смысле слова, если посчитать, сколько раз папа летал бизнес-классом, оставляя маму в экономе. На семейных выходных мы шагали за папой следом, как утята. Он фланировал от ресторана к ресторану, почесывая щетину и штудируя доски с меню. И пусть мы послушно дожидались окончательного решения, я мысленно выкраивала эту нишу для себя.
Во время коротких поездок в Эссекс к родителям отца я наблюдала, как за воскресным бифштексом мужчины насмехаются сразу над двумя поколениями «баб». Отец к тому же отличался устрашающей эрудицией. В 1960-е гг. он получил стипендию в Кембриджском университете, и я до конца так и не переросла свое детское представление о том, что он знает ответы на все вопросы и способен заткнуть любого. Я поклялась разговаривать с мужчинами как можно лаконичнее – что в любом случае было мужественным поведением. Женщины были глупы и малозначимы, я это ясно видела. В фильмах, которые показывали субботними вечерами, с ними либо расправлялись фетишистскими способами, либо они путались под ногами у Харрисона Форда.
Папин образ жизни казался мне несравненно привлекательнее, чем мамин, хотя отчасти причиной тому была его таинственность. Отец то работал в Лондоне, совсем не торопясь домой вечерами, то путешествовал по миру, уезжая на такси еще до того, как я проснусь, и возвращаясь с экзотическими подарками со всех концов света. Реальность, скорее всего, состояла из утомительных конференций и скучных гостиничных номеров, но я воображала себе, будто он всемирный плейбой. Он очень напоминал Уоррена Битти или, возможно, молодого Клинта Иствуда. Когда он был не в костюме, то носил обтягивающие шорты, теннисные носки и рубашки с неизменно распахнутым воротом. На мизинце у него красовался перстень с печаткой. И еще папа ходил без обручального кольца, потому что оно цеплялось. За перстень.
В его отсутствие я гремела вешалками в его шкафу. Каждый костюм источал отголоски запахов лосьона после бритья, сигаретного дыма и виски. Я примеряла меховую ушанку и черную кожаную куртку, затем бережно вешала их на место. На верхней полке лежала аккуратная стопка мужских журналов, которые я по вечерам изучала часами, лежа на кровати и болтая ногами. Да, к вашему сведению, статьи в этих журналах кто-то читает, и этот кто-то – 12-летняя девчонка из Слау.
У всех женщин на журнальных разворотах были темные завитки лобковых волос и загорелые ляжки с прилипшими песчинками. Многие годы спустя я сама буду работать в журналах «для взрослых» младшим редактором и сочинять вымышленные интервью с подобными моделями («Чуток снизьте градус агрессии», – будет советовать главный редактор), но пока меня больше интересовала механика секса. Как-то на неделе я набрала все телефоны, указанные в объявлениях на задней обложке одного из журналов, и прослушала записанные реплики, но так как я понимала метафоры буквально, то была озадачена. Я висела на линии по полчаса, прижав трубку к уху так крепко, что она оставляла отпечаток, а услышала только что-то про нефритовый жезл и драгоценный сосуд. Где же секс?
Через несколько месяцев мама ворвалась в мою комнату, потрясая телефонным счетом с платными номерами.
– Ты звонила по ним?
– Нет, – ответила я, не отрываясь от домашнего задания.
– Ладно, – сказала она, поджав губы. – Это все, что я хотела знать.
Не думаю, что мое вранье имело какие-то последствия. У папы нечасто возникали проблемы с мамой, так как мы с ней изливали свои женские фрустрации друг на друга, причем на максимальной громкости. Она этого не заслуживала. Мама ходила на работу, возила меня на машине на внеклассные занятия и брала на себя все хлопоты с друзьями и родственниками. Она старательно училась, сдала экзамены, поступила в университет и защитила диплом, превратив бывшую комнату моего брата в крохотный кабинетик, забитый книгами и картами. Я звала ее «мама-мученица» – за то, что она отважилась сказать нам, что ее силы на пределе.