Дженни Оффилл – Бюро слухов (страница 3)

«Чем сегодня занималась?» – спрашивал ты, возвращаясь с работы, и я пыталась придумать историю из ничего.

Однажды я прочла исследование о том, как действует на человека нехватка сна. Ученые соорудили островки из песка в бассейне с водой и посадили на них очень уставших кошек. Кошки сворачивались калачиком на песке и засыпали, но во сне принимали другую позу и в ужасе просыпались уже в воде. Не помню, что ученые пытались доказать; запомнила лишь, что кошки в итоге сошли с ума.

С младенцем дни тянулись бесконечно, но в этом не было ничего хорошего. Забота о ребенке требовала от меня выполнения ряда повторяющихся задач, которые были одновременно срочными и нудными. День делился на маленькие отрезки.

И еще выражение – «спать как младенец». На днях одна блондинка в метро это сказала. Мне захотелось лечь с ней рядом и пять часов вопить ей в ухо.

Но запах ее волос. И то, как она сжимала кулачком мой палец. Это было лучшее лекарство. В кои-то веки мне не надо было думать. Во мне проснулись животные инстинкты.

Я заказала по интернету диск, создатели которого обещали усыпить даже самого капризного младенца. Диск со звуками биения гигантского сердца. Внутри которого ты вынужден жить, не имея возможности сбежать.

Как-то вечером в гости зашел Р., а я как раз поставила диск. «Ого. Какое ужасное техно», – сказал он. Он сидел на диване и пил пиво, а я шагала по комнате с ребенком на руках. Р. колесил по всему свету и выступал с лекциями о будущем и о том, как человечество мчится навстречу катастрофе. Я ходила по коридору взад-вперед и слушала, как он вещал о конце света. Как только возникли корабли, возникли и кораблекрушения, рассуждал он. Двадцать шагов вперед, двадцать шагов назад. Бум, бум, бум, бум, билось гигантское сердце. Но эти звуки лишь раздражали ребенка. Крики не утихали. «Она всегда так орет?» – не выдержал Р. через пару часов. Мы больше не дружим с Р.; он перестал быть нашим другом тем самым вечером.

8

А в один прекрасный день я сделала удивительное открытие. В аптеке малышка успокаивалась. Ей, видимо, нравился резкий дневной свет и полки со всякой всячиной. На пятнадцать-двадцать минут, что мы проводили там, она переставала ненавидеть мир и затихала. И когда это происходило, в моей голове расчищался маленький кусочек свободного пространства, и я снова могла думать. И вот я начала ходить с ней туда каждый день, бродить взад-вперед по узким проходам и слушать ужасную аптечную фоновую музыку. Я смотрела на лампочки накаливания, пузырьки с лекарствами и мышеловки, и все казалось чуждым и бессмысленным. В последний раз я так себя чувствовала, когда мне было шестнадцать и я жила в Саванне, штат Джорджия. Я носила побитые молью платья и воображала себя философом-экзистенциалистом. Дни тогда тоже тянулись бесконечно.

Однажды по пути в аптеку мы наткнулись на соседа, который выгуливал собаку. Он, кажется, ненавидел весь мир, кроме моей дочки. «Какое у нее серьезное лицо, – одобрительно сказал он. – Эта дураков терпеть не станет». Малышка посмотрела на него своим задумчивым взглядом, словно рассматривая что-то на расстоянии тысячи футов. Издала звук, похожий на рычание. Сосед хотел, чтобы она погладила его собаку – гигантского недружелюбного мастифа в ошейнике с шипами. «Это хороший пес, – объяснил он, – только алкашей и негров не любит, ну и латиносов тоже не очень».

Спите, когда спит ребенок, советовали бывалые. Не ложитесь спать в плохом настроении.

Если бы я умела перемещать предметы силой мысли, велела бы этой ложке покормить ребенка.

Издалека приехала моя лучшая подруга. Прилетела на двух самолетах, а потом еще добиралась поездом до Бруклина. Мы встретились в баре рядом с моей квартирой и торопливо выпили. Каждая минута стоила мне денег на няню. Раньше мы говорили о книгах и сплетничали об окружающих; теперь все разговоры были о младенцах. Ее ребенок был милым и спокойным, мой постоянно воевал со всем миром. Мы пытались сформулировать теорию света, хотя наш разум был затуманен алкоголем. При рождении каждый человек представляет собой ярчайший источник света, но с возрастом этот свет затухает, постепенно (если повезет) или резко (если не повезет). Самым харизматичным людям – поэтам, мистикам, исследователям – каким-то образом удается сохранить в себе немного света, хотя с возрастом тот должен гаснуть. Но самая шокирующая и невыносимая мысль заключается в том, что таков естественный порядок вещей – свет должен погаснуть. От двадцати до тридцати он иногда дает о себе знать; с тридцати до сорока еще, бывает, поблескивает едва-едва, ну а потом почти у всех глаза потухают.

«Наденьте ребенку шапку!» – говорили все старушки на улице. Но мой хитрый ребенок научился срывать все шапки и даже в лютый ветер и дождь гулял с непокрытой головой.

«Кто хороший малыш?» – сюсюкали с ней люди на улице. Никто, отвечала я.

У нее на затылке был завиток волос. У нас есть, наверно, тысяча фотографий этого завитка.

9

Мой муж славится своей добротой. Он из тех, кто перечисляет деньги пациентам с редкими заболеваниями, расчищает от снега дорожку перед домом нашей чокнутой соседки, приветливо здоровается с толстухой-аптекаршей. Он из Огайо. В Огайо все такие: всегда говорят «спасибо» водителям автобусов и никогда не лезут без очереди к ленте для получения багажа. У него нет списка людей, которые когда-то ему насолили и теперь им надо отомстить. Он верит, что все желают друг другу только хорошего. Как вышло, что он на мне женился? Я всех ненавижу по поводу и без повода. Например, терпеть не могу, когда люди сидят, расставив ноги. А еще меня бесят те, кто говорит, что «выкладывается на 110 процентов». И те, кто говорит о себе «мы не бедствуем», а самом деле у них денег куры не клюют и они купаются в роскоши. «Вы очень критичны», – замечает моя психотерапевтка, и всю дорогу домой я думаю об этом и плачу.

Мы с сестрой говорим по телефону. Я гуляю с дочкой, усадив ее на плечи. Она протягивает руку, хватает что-то, тянет в рот и давится. «Переверни ее вверх ногами! – кричит сестра. – С силой похлопай по спине!» Я хлопаю, и мне на ладонь выпадает зеленый лист, все еще целый и красивый.

Я начинаю интересоваться мерами безопасности на случай чрезвычайной ситуации. Пытаюсь заинтересовать и мужа. Например, прошу, чтобы он всегда носил в рюкзаке карманный ножик и маленький фонарик. В идеале мне конечно бы хотелось, чтобы он купил себе противодымный капюшон, который можно использовать и как парашют. Если у вас есть деньги и вы боитесь чрезвычайных ситуаций, можете купить себе такой, я читала. Муж говорит, что я паникерша. Не будет никаких чрезвычайных ситуаций, говорит он. Но я хочу, чтобы он все-таки пообещал. Я требую обещать, что в случае чего он не полезет спасать других людей, а как можно скорее поедет домой. Он, кажется, расстроен такой перспективой, но я продолжаю его кошмарить. Не вздумай спасать ни секретаршу, ни старушку, ни толстяка, которому тяжело подняться по лестнице, потому что он запыхался от натуги. Сразу езжай домой. Спасай дочь.

Через несколько дней малышка видит, как включается садовый шланг. Мы впервые слышим ее смех.

Вся моя жизнь кажется мне сейчас одним прекрасным мгновением. Так сказал первый человек в космосе.

Когда приходит время ложиться спать, дочка засовывает обе ножки в одну штанину своего просторного комбинезона и хитро ждет, пока мы заметим.

У меня есть фото матери, которая держит на руках меня маленькую. Ее лицо полно любви. Много лет меня смущала эта фотография. А теперь у меня есть такая же.

Теперь мы каждый вечер танцуем на кухне с малышкой на руках. От счастья кружится голова.

Она полюбила мячики. Любой предмет, похожий на мяч, видит издалека, со ста шагов. Мятик, говорит она на Луну. Мятик. Мятик. А в дни, когда Луну не видно, недовольно тычет в темноту.

Муж устраивается на новую работу – подбирает музыку для рекламы. Там лучше платят. Есть соцпакет. Знакомые спрашивают – нравится? «Неплохо, – отвечает он и пожимает плечами. – Не самая тоскливая работа на свете, бывает хуже».

Малышка учится ходить. Решаем устроить вечеринку, показать всем, какая она уже большая и совсем похожа на настоящего человечка. До вечеринки остается много дней, а она требует: «Плазник ситяс! Плазник ситяс!» Вечером накануне «плазника» стягиваю ее тонкие волосики в хвостик. «Похожа на девочку», – удивленно говорит муж. Через час подтягиваются гости. Она пять минут толкается среди них, потом тянет меня за рукав и кричит: «Не хотю плазник! Плогони их! Не хотю плазник!»

Ее любимая книжка – про пожарных. Она смотрит на картинку и изображает, как звонит в колокольчик и спускается вниз по шесту. Динь-дон, колокольчик звенит! Пожарный отряд на помощь спешит!

Муж читает ей книжку каждый вечер, даже страницу с выходными данными – очень-очень медленно и с выражением.

Она полюбила такую игру: разбрасывать всех своих плюшевых зверей по гостиной. «Малыфы, малыфы», – мрачно бормочет она, ходит от одного к другому и накрывает их белыми салфетками. Мы называем эту игру «поле боя времен Гражданской войны».

Как-то раз мы выходим гулять, и она сама бежит по тротуару. Я в ужасе; боюсь, что она забудет остановиться перед проезжей частью. «Стой! – кричу я. – Стой! Стой!»