Дженни Эрпенбек – Кайрос (страница 2)

А он увидел ее.

Снаружи обрушивался на землю настоящий всемирный потоп, внутри от мокрой одежды только что вошедших поднимался влажный пар.

Вот автобус затормозил на Александерплац, Алексе. Остановка находилась под мостом берлинской городской электрички.

Выйдя из автобуса, она остановилась под мостом и принялась ждать, когда кончится дождь.

И все остальные, кто тоже вышел из автобуса вместе с ней, принялись ждать под мостом, когда кончится дождь.

Он тоже вышел из автобуса и принялся ждать.

И тут он увидел ее во второй раз.

И он посмотрел на нее.

А поскольку из-за дождя стало холоднее, она надела куртку.

Она увидела, что он улыбается, и тоже улыбнулась.

Но тут она поняла, что надела куртку поверх ремня сумочки. Решила, что он смеется над ней, и застеснялась. Вытащила сумочку из-под куртки, оделась как надо и снова принялась ждать.

Потом дождь перестал.

Прежде чем выйти из-под моста и отправиться по делам, она посмотрела на него в третий раз.

Он ответил на ее взгляд и двинулся в том же направлении.

Через несколько шагов каблук у нее застрял в щели булыжной мостовой, и он тоже замедлил шаг. Ей быстро удалось вытащить каблук, и она пошла дальше. Он тотчас же снова двинулся за ней, в том же темпе, что и она.

Теперь они оба шли улыбаясь, не поднимая глаз.

Так они и шли – вниз по лестнице, по длинному туннелю, потом снова наверх, на другую сторону улицы.

Венгерский культурный центр закрывался в шесть часов вечера, то есть он опоздал на пять минут.

Она обернулась к нему и сказала: Уже закрыто.

А он ответил: Пойдем выпьем кофе?

И она сказала: да.

Вот и все. Все произошло так, как должно было произойти.

В тот день, 11 июля 1986 года.

Как ему отделаться от этой девицы? Что, если его с ней здесь кто-то заметит? И сколько же ей лет? Кофе я буду черный, думает она, и без сахара, тогда он примет меня всерьез. Развлеку ее светской беседой, а потом быстренько сбегу, думает он. Как ее зовут? Катарина. А его? Ханс.

Спустя десять предложений он понимает, что однажды уже видел ее. Она оказалась той самой маленькой девочкой, которая на первомайской демонстрации много лет тому назад кричала, хватаясь за руку матери. Точно, это же дочь Эрики Амбах. Она упоминает о «косе», которую ей тогда только что «отрезали», и отпивает маленький глоточек черного кофе. Ее мать, в ту пору аспирантка, работала в том же академическом учреждении, где размещалась и первая исследовательская лаборатория его жены. Вы женаты? Да-да. Вот теперь он точно вспоминает коротко стриженную девчонку, которая перестала кричать, только когда мать посадила ее себе на плечи. Изменение перспективы ее тут же успокоило. Он запомнил этот фокус и потом не раз поступал так со своим сыном. У вас есть сын? Да. И как его зовут? Людвиг. «Людвиг – изверг и злодей, он гроза других детей!»[2], произносит она, надеясь, что он рассмеется. Он смеется и добавляет: А мое любимое – про зайцев: «“Ах, кто это меня обжег?” – и ложку в лапке уволок». В подтверждение этих слов он поднимает собственную кофейную ложечку. Всего-то лет десять тому назад мать еще садилась на краешек ее постели и читала ей «Степку-растрепку», пока она не засыпала. Он откладывает ложечку в сторону и берет сигарету. Вы курите? Нет. Отрезанную косу она еще помнит, помнит и демонстрацию, и как ей было стыдно в таком виде появиться на людях. Однако она забыла, что мать в утешение посадила ее на плечи и пронесла мимо трибуны. Странно, размышляет она, в памяти чужого человека все эти годы обитала частичка моей жизни. А сейчас он мне ее возвращает. А глаза у нее голубые или зеленые? Мне пора, говорит он. А она понимает, что он лжет, что сегодня его не ждут ни жена, ни сын? Его сыну четырнадцать, значит, ей лет восемнадцать-девятнадцать. Ведь уже в семидесятом его жена перешла в другой НИИ, а через год забеременела. Девятнадцать, произносит она и все-таки бросает кусочек сахара в черный кофе. А волосы с тех пор отросли. Да, слава богу. На вид ей шестнадцать с половиной. Не больше. Значит, вы еще учитесь в институте? Я учусь на наборщицу, в государственном издательстве, а потом хочу поступить на факультет прикладной и промышленной графики в Галле. Значит, выбрали что-то связанное с искусством. Ну да, если сдам профильный экзамен по рисунку. А вы? Пишу. Романы? Да. Настоящие книги, которые продаются в книжном магазине? Ну да, отвечает он и думает, что сейчас она спросит его фамилию. Ханс? А фамилия? – и вправду спрашивает она, и он называет ей свою фамилию, она кивает, но явно никогда прежде ее не слышала. Вы моих книг точно не читали. Откуда вы знаете, спрашивает она, и все-таки тянется за сливками. Когда вышла его первая книга, она только появилась на свет. Ходить он научился при Гитлере. Зачем девочке вроде нее читать книгу, речь в которой об умирании и смерти? Она думает, что, по его мнению, она из тех, кто читать не любит. А он думает, что ему страшно показаться ей стариком. А чем теперь занимается ваша мама? Работает в Зоологическом музее. А ваш отец? Профессор, уже пять лет преподает в Лейпцигском университете. Что? Историю культуры. Вот как. Произносятся еще несколько имен, упоминаются друзья ее родителей, ее друзья и их родители. Ему ли не знать все эти старые истории, у каждого с каждой что-то когда-то было, сначала они были молоды, потом сплошь обзавелись друг с другом детьми, переженились и снова развелись, снова влюблялись, ссорились, дружили, сближались или разрывали все связи с прошлым. Вечно одни и те же лица на праздниках, в кабаках, на вернисажах и на театральных премьерах. В такой маленькой стране, выехать откуда не очень-то просто, все неизбежно превращалось в подобие инцеста. Выходит, он сейчас сидит в кафе с дочерью этой Амбах. Солнце поблескивает в зеркальных окнах Паласт-отеля. Как в Нью-Йорке, произносит он. А вы там бывали? Да, по работе. Я в августе, может быть, поеду в Кёльн, говорит она, если получу разрешение. Родственники на Западе? Моей бабушке исполняется семьдесят. Кёльн – ужасная дыра, говорит он. Ну а как же Кёльнский собор, он уж точно не ужасный. Что такое Кёльнский собор по сравнению с церквями московского Кремля? Я еще ни разу не была в Москве. В какой-то момент чашки и маленький стаканчик водки, стоящий перед Хансом, пустеют, он оглядывается в поисках официанта. Но вот девушка оперлась подбородком на руки и снова устремляет на него взгляд. Таких ясных, прозрачных глаз. Чистых. Слово, которое вышло из моды. «Мой замысел чист, благороден и смел». «Волшебная флейта», первый акт. Какие у нее гладенькие плечики. Интересно, и все остальное такое же гладкое?

А теперь нужно поторопить официанта, чтобы он побыстрее принес счет.

Выходя, он решает не подавать ей руку на прощание и только говорит: Увидимся.

Три шага, отделяющие их от улицы, они еще проходят вместе, потом он кивает ей, поворачивается и уходит. Она тоже уходит, в противоположную сторону, но выдерживает только до светофора. Там она останавливается. Его фамилия ей известна. Адрес наверняка узнать нетрудно. Бросить письмо в почтовый ящик или дождаться его у подъезда. Звенит трамвай, машины летят по лужам, на светофоре зажигается зеленый свет, потом опять красный. Эта тоска отдается у нее болью даже в кончиках пальцев. Она все еще стоит, не двигаясь, на светофоре снова зажигается зеленый, потом опять красный. На влажном асфальте автомобильные шины то ли чавкают, то ли целуются взасос, такой получается звук. Ей никуда больше не хочется идти без него. Увидимся, сказал он. Увидимся. Даже не подал ей руки на прощание. Неужели она так ошиблась? Но внезапно он произносит, почти прикасаясь губами к ее затылку: Или все-таки проведем этот вечер вместе? Жена с сыном уехали с ночевкой к подруге в деревню.

От Алекса они едут на метро до района Панков, оттуда еще три остановки на трамвае, потом переходят площадь наискосок, под деревом с отпиленными ветвями. Странная у него прическа, у этого дерева, говорит он, она улыбается, но поскольку она и так уже все время улыбалась, разница незаметна, потом они входят в дом и поднимаются на пятый этаж.

В квартире пахнет духами. В передней ковер и сундук, на стене теснятся картины, рисунки, фотографии, «петербургская развеска», говорит он, она кивает и осматривается. Мы живем здесь уже двадцать лет, говорит он, заходите, я вам все покажу. Она вслед за ним доходит по узкому коридору, который поворачивает налево, до распахнутой двери. Кухня, говорит он, перед ней буфет, раковина, кухонный стол, покрашенный синей краской, и деревянная угловая скамья и за ней окно во двор. Даже нет ни единого дерева, говорит он, но каждое утро дрозд заливается, кто знает, почему ему именно здесь так понравилось. В раковине стоит кастрюля и несколько стаканов. Со стола еще не убрана посуда, оставшаяся после завтрака, и банка меда, на тарелках лежит яичная скорлупа, стоит белый эмалированный чайник, три чашки. Там спальня, говорит он на ходу, показывая куда-то во тьму, в глубине коридора, а здесь ванная, стучит он костяшками пальцев в маленькую дверь возле кухни. Напротив, на другой двери, висит написанная от руки табличка «Вход воспрещен». Это комната Людвига, говорит он и берется за ручку, но дверь не открывает. А потом назад, мимо петербургской развески, и дальше, на другую сторону квартиры. Дом же угловой, говорит он.