Дженика Сноу – Окровавленный (страница 23)

Она почти сразу упомянула, с какой легкостью расторгла договор аренды своего маленького коттеджа, как будто даже его стены знали, что она туда не вернется. Я заверил её, что, если она по-настоящему захочет остаться в том уютном однокомнатном коттедже, мы найдём способ. Но в ней всё ещё жила та самая угрюмость, которую я так хорошо помнил.

Я услышал приближение машины задолго до неё. Когда солнце уже спряталось за горизонт то, я стоял с ней на крыльце нашего замка, и ее рука крепко сжимала мою. Черный внедорожник, который я отправил за ними из аэропорта, замедлил ход и остановился. Свет фарам ненадолго освещал каменный фасад, прежде чем погаснуть.

Двери распахнулись и послышались голоса. Первой появилась ее мать, в темных волосах серебрились пряди, она плотнее запахнула пальто, защищаясь от холода. Отец последовал за ней, поправляя куртку и настороженно оглядывая дом. Последней вошла ее бабушка, сутулая, но уверенная в себе, она опиралась на трость, когда ей помогали идти. Даже на расстоянии ее взгляд, острый и непреклонный, мгновенно нашел меня.

Клара сжала мою руку.

— Всё будет хорошо, — прошептала она.

Я мог бы посмеяться над тем, как взволнованно это прозвучало в ее голосе. Я не знал, беспокоилась ли она за меня или же за них.

Она отпустила мою руку и подбежала к своей матери, которая сразу заключила ее в крепкие объятия, словно в одно мгновение они избавили ее от многих тревог. Когда же она отстранилась, чтобы посмотреть на Клару, на ее лице появилась широкая улыбка. Объятия ее отца были сдержаннее, его взгляд метнулся в мою сторону, прежде чем снова посмотреть на дочь, словно защищая ее.

Я остался стоять на месте, с тяжестью веков на плечах, ожидая их приговора, как человек на суде. Даже ощущая, как всё ещё покалывает ладонь, где недавно была рука Клары, я не мог избавиться от чувства, что земля подо мной уходит из-под ног.

Они приблизились вчетвером, ее бабушка, естественно, шла впереди. Каждый ее шаг был размеренным, как будто она шла к этому моменту долгие годы.

Клара встала рядом со мной, её пальцы крепче сомкнулись вокруг моей руки, прежде чем она заговорила первой, тихо и осторожно:

— Buni, acesta este Ivan. (Бабушка, это Иван).

Пристальный взгляд пожилой женщины задержался на мне. Наконец она заговорила по-румынски, и голос её был сильным, несмотря на хрупкость тела:

— Ştiu cine eşti. Am crescut cu poveştile din sate. Întunericul din jurul tău… iubirea care te-a pierdut. Ţara asta nu uită. (Я знаю, кто ты. Я выросла на деревенских историях. Тьма вокруг тебя… любовь, которая тебя погубила. Эта земля все помнит.)

Родители Клары обменялись растерянными взглядами, явно не понимая, что происходит.

Я слегка склонил голову и ответил ей на том же языке:

— Şi dumneata crezi? (И вы в это верите?)

Её глаза смягчились, но голос остался все таким же твёрдым.

— Верю.

Она перешла на английский, словно желая избавиться от сомнений.

Ее рука, тонкая и морщинистая от возраста, потянулась и коснулась щеки Клары, ее слова были тихими, но весомыми.

— Fii lumina lui. (Будь его светом)

— Всегда, — прошептала Клара, прерывистым голосом.

Молчание, которое за этим последовало, стало почти осязаемым: густым и липким, не позволяющим пошевелиться. Даже родители Клары притихли, хотя для них слова бабушки явно не казались чем-то особенным. Для меня же было наоборот. Это было признание. Принятие истинны.

Внутри замка пространство наполнилось шумом чемоданов по каменному полу, смехом и оживлёнными голосами. Я отошёл в сторону и улыбнулся. Я так давно не слышал и не чувствовал замок таким живым.

И всё же, пока они осматривались, а их голоса эхом разносились по большому залу, мои мысли оставались во дворе. Слова бабушки Клары тяжёлым грузом лежали на мне.

В течение нескольких часов мы ели, пили и смеялись. Я слушал истории о детстве Клары, а её мать показывала мне фотографии. Снимки переходили из рук в руки, смех переплетался с ностальгией, но я не мог оторвать взгляда от лица Клары, когда она наклонилась ко мне, ее глаза светились воспоминаниями. Видеть ее такой, живой в обоих мирах, вызывало у меня чувство благодарности, которое я не мог выразить словами.

После того, как их провели по комнатам, в коридорах воцарилась тишина, Клара повела меня в сад. Лунный свет серебряными бликами ложился на замерзшую землю.

Она прижалась ко мне, а я обвил её талию руками и крепко прижал к себе.

— Они никогда по-настоящему не поймут, — тихо сказала она.

Нет, родители не поймут.

— Твоя бабушка знает. Конечно, она пока это полностью не принимает, но она все знает и видит, как ты счастлива. Она весь вечер следила за мной, как ястреб, готовая броситься, если я хоть на шаг выйду за рамки.

Клара усмехнулась.

— Да, она крепкий орешек.

— Твоим родителям и не нужно понимать, — сказал я, касаясь губами её виска. — Им не обязательно знать правду. Им достаточно видеть, что ты счастлива.

Она прижала голову к моей груди, и я крепче ее обнял. Я бы бросился за ней в огонь. Во тьму. Но до тех пор каждый удар ее сердца был моим, и я должен его беречь.

Она тихо, но довольно вздохнула.

Над нами луна бросала свои серебряные линии на темную крышу. Замок так долго был моей гробницей, но теперь он снова ожил, потому что она была здесь, потому что её смех наполнял пустые коридоры, потому что она вернулась ко мне.

Веками я цеплялся за тщетную надежду, которой не мог дать названия, за веру в то, что сама тьма была дана мне не в наказание, а как обещание.

Ни смерть, ни даже бессмертие не смогут разрушить нашу судьбу — быть вместе.

ГЛАВА 22

Иван

Целую неделю Клара и ее семья проводили вместе каждую свободную минуту. Днём они ездили в город, ходили по магазинам, ели вне дома, даже возвращались в деревню её бабушки и дедушки. Для меня эти часы были адом. Солнце приковывало меня к замку, а тревога грызла, что она может не вернуться. Но она всегда возвращалась. Родители без труда приняли объяснение, что днём я работаю, хотя взгляд её бабушки всякий раз задерживался на мне, такой острый, понимающий с долей подозрения.

Ночь после их отъезда была тихой, опустевшей, лишённой голосов и смеха. Их тепло растворилось в коридорах, оставив после себя тишину. Клара улыбалась им, успокаивая, что все будет хорошо, но я видел беспокойство в её глазах.

Я сказал ей, что у них будет столько встреч, сколько она пожелает, что эти стены принадлежат ей и им в той же степени, как и мне. И если она когда-нибудь захочет, чтобы они жили под этой крышей, то я уступлю без вопросов.

Потому что я был связан с её желаниями телом и душой.

А завтра она вернётся обратно в галерею, обратно в мир света, незнакомцев и смертных обязательств. Но эта ночь была моей. Этой ночью я собирался смаковать её так, словно мог удержать время в своих руках.

Поэтому я отвел ее обратно в сад, который когда-то принадлежал только ей, а теперь стал нашим. Где птицы с хрупкими крыльями когда-то кормились с ее рук. Там, где днем он был семейным гнездышком, а ночью он принадлежал только нам двоим.

Сад во дворе был погружен во тьму и увит плющом, нас окружали старые каменные стены. Я расстелил одеяло на замерзшей траве, и когда Клара вытянулась, ее волосы рассыпались вокруг нее, как пролитые чернила.

Я мог думать только о том, как чертовски хорошо она выглядела здесь.

— Иван… — её голос был хриплым от возбуждения.

Я подвинулся и склонился над ней, мой рот коснулся ее подбородка, скользнув ниже, к бешеному ритму пульса под ухом. Я задержался там, зубы едва задели кожу ровно настолько, чтобы её дыхание сбилось. Её пальцы крепче сжали плед, но она меня не оттолкнула.

— Ты чувствуешь меня, да? — прошептал я, проводя ладонью по её животу, пока не накрыл её между ног. Даже сквозь одежду я ощущал жар ее возбуждения.

— Чувствуешь, как я изголодался по тебе… как ты пробуждаешь мою темную сущность.

Ее ноги мгновенно раздвинулись, бедра приподнялись навстречу моей руке. Я переместился между ее бедер, расположившись так, чтобы по-настоящему прижаться ртом к впадинке на ее горле и обхватить рукой ее идеальную киску.

Я улыбнулся, касаясь губами ее кожи, поцеловав ее шею и ложбинку между грудями. На вкус она была как карамель. С каждым поцелуем она дрожала все сильнее, ее тело сдавалось дюйм за дюймом, пока она полностью не растянулась на одеяле, а я не навис над ней.

К тому времени, как я добрался до ее живота, я был уже наполовину в отчаянье. Я задрал ее свитер, касаясь губами ее пупка. На улице было холодно, но мы создавали собственное тепло.

— Я чувствую этот запах, малышка. — Я уткнулся лицом в ее прикрытую хлопком киску. Даже сквозь препятствия я чувствовал, что у нее сейчас шли месячные.

Ее бедра снова приподнялись, давая молчаливое разрешение. Я стянул с нее брюки и трусики и откинулся на корточки, любуясь открывшимся видом. Во мне росло желание не только трахнуть ее, но и испить ее кровь... любым доступным мне способом.

Мои клыки заныли. Член болезненно пульсировал, а голод так неистово бушевал во мне, что заглушал все остальное.

Ее рука вцепилась в мои волосы, сильнее прижимая меня к себе.

— Ты уверен? — я знал, о чём она спрашивает.

Мы никогда не делали этого так… я никогда не питался от нее таким образом.

— О, да, я блядь, абсолютно уверен. — Мои зубы скользнули по внутренней стороне её бедра, заставив её ахнуть. — Ты делаешь меня таким диким, малышка. Каждая часть меня отчаянно в тебе нуждается.