Джемма Файлс – Экспериментальный фильм (страница 69)
– Вот он! – наконец выдохнула она. – Впереди. Тут куча стульев и людей на пути. Иди! Я крикну, когда ты будешь рядом.
Я вновь погрузилась в дым, такой густой, что он скрывал даже свет полыхающего экрана. Какие-то бесформенные фигуры корчились передо мной, исчезая в черных ядовитых облаках. Споткнувшись, я оказалась на горячем деревянном полу и даже не попыталась встать, решив передвигаться на четвереньках. На какую-то долю секунды дуновение прохладного чистого воздуха принесло мне облегчение; в следующий миг на мою левую руку, казалось, наступил ботинок сорок шестого размера. Заверещав от боли, я прижала к себе пострадавшую руку, но, немного придя в себя, поползла вновь, всхлипывая и опираясь теперь лишь на одну ладонь; сломанная рука беспомощно болталась. Когда она ударилась о стойку проектора, я вновь испустила отчаянный вопль, остановилась, опираясь на стойку здоровой рукой, встала на колени и поднялась на ноги. Окончательно ослепнув от слез, протянула руку к оглушительно грохочущему проектору. И тогда…
Шум прекратился.
Все прекратилось.
В глазах у меня внезапно прояснилось; теперь я видела так же хорошо, как в детстве. Можно было подумать, на меня надели очки с идеально подобранными линзами. Сломанная рука – красная и опухшая, один палец изогнут под неестественным углом – вдруг перестала болеть. Я вдохнула полной грудью, но не ощутила ни малейшего привкуса дыма, хотя он по-прежнему висел в воздухе, плотный, как клочки черной шерсти, и окутывал злополучных зрителей, валявшихся на полу в самых невообразимых позах. У стены застыл парализованный ужасом Вроб Барни, он закрывал лицо руками, глаза испуганно блестели между пальцами. Ни дать ни взять Тодт перед утраченным Ковчегом Завета.
Мгновение между минутой и часом, произнес у меня в голове голос Вацека Сидло. Свет, исходящий с экрана, переместился, теперь он сиял наверху, яростный, безжалостный; неумолимое полуденное солнце, заливающее пустынное поле, превращающее все предметы в силуэты, вырезанные из черной бумаги. Тени иного, неведомого мира.
И тут я сделала то, от чего предостерегала Леонарда Уорсейма. Я всегда знала, что сделаю это. Я посмотрела на экран.
В конце концов, это всего лишь фильм, верно? Запись, сделанная в линейной временной последовательности, секунды, собранные воедино, попытка создать собственную маленькую реальность, в которой, как в капсуле, заключается реальность большая. Но этот фильм представлял собой не просто световые волны, изогнутые линзами, в нем воплотилась сама мысль, ибо только сила мысли могла внедриться в слои реальности так глубоко и обнажить то, что скрывается под ними: то, что ныне покинуло экран, возвышаясь за пределами окутанного дымом потолка.
В течение нескольких мгновений я пыталась убедить себя, что это – всего лишь призрак Айрис Уиткомб, принявший обличье Госпожи Полудня. Но самообман утратил всякий смысл, когда гигантская фигура подняла руку, отбросив прочь иллюзию, разорвав защитный кокон. То, что предстало передо мной, поражало своим величием. Это было лицо, а не маска, и даже не зеркало. Глаза Мира, замершие в точке покоя. Глаза, способные убить своим сиянием. Способные открыть твои собственные глаза изнутри.
Истина, простая и неопровержимая, состоит в том, что всякая идея – хороша она или плоха, – зародившись в неведомом месте, стучит внутри твоего черепа, пытаясь вырваться наружу. И не каждый способен выдержать ее напор.
Я не слышала слов, но их значение внедрялось в мой мозг некоей силой, для которой речь была препятствием, а не инструментом. Охваченная отчаянием, я ответила на том же беззвучном уровне.
Я сжалась в комок, ожидая, что буду уничтожена. Но вокруг была лишь тишина, глухая, бесконечная тишина. Того, что последовало за этим, я никак не ожидала.
В смысле… что?
Мой мозг раскололся.
Маме иногда снится сон, в котором она видит Кларка взрослым: высоким, красивым, способным говорить длинными фразами. Они ведут долгий увлекательный разговор, он подробно отвечает на все ее вопросы, говорит, что счастлив, что всегда понимал, почему мы поступали именно так, а не иначе, и ни в чем нас не винит. Еще он говорит, что любит ее и будет любить всегда.
Прекрасный сон, ничего не скажешь. Но мне ничего подобного не снится, и я ни о чем подобном не мечтаю. Хотя сама порой жалею об этом – учитывая, что я мать Кларка, отсутствие радужных ожиданий характеризует меня не с самой лучшей стороны. В конце концов, все это надежда, а не ложь. Все это может стать правдой. Когда-нибудь.
И вот я тоже научилась мечтать. Мечта приблизилась вплотную, так, что я могу ее коснуться. Так, что мечта может коснуться меня.
То было воспоминание о будущем, которое может меня ожидать. Я видела, как дни сливаются в годы, подобно кадрам фильма. И вот – внезапный прорыв, речь Кларка становится связной и выразительной, он стремительно обретает все социальные навыки, которыми прежде не мог овладеть. Саймон получает повышение по работе, большую зарплату, оставаясь при этом все тем же мужчиной, который давным-давно уговорил меня выйти за него замуж и сумел убедить, что никогда не покинет. Ряды книг, на обложке каждой – мое имя. Я на сцене, выступаю перед огромной аудиторией. У меня абсолютно ничего не болит. Мама смотрит на меня с одобрением и гордостью. Люди подходят и говорят, что мои книги изменили их жизнь и значат для них безумно много. Потом я вижу на сцене Кларка – он поет, музыка льется из него светлым потоком, изменяя мир к лучшему. Он с чувством говорит «я люблю тебя, мама» и смотрит мне прямо в глаза. «Я всегда любил тебя. Все, что я делаю – для тебя и благодаря тебе. Спасибо за жизнь, которую ты мне подарила».
Но – нет.
Я закрыла глаза руками, ощущая, как слезы текут между пальцами. Ощущая, что одеревенела с головы до ног.
Конечно, Она могла подсунуть мне кого-то, чрезвычайно на него похожего. Показать, каким он мог бы стать. Но это было бы подделкой, куклой, сделанной из несбыточных мечтаний и увядших цветов.
Все боги, которым воздают почести, жестоки, сказала как-то Зора Нил Херстон. Так было всегда, и так будет впредь. Все боги причиняют страдания без причины, иначе бы им не поклонялись.
Но правда – сегодня и тогда, в ту секунду, – состоит в том, что я хочу заслужить все, что получаю. Заслужить боль, как бы сильна она ни была, ибо боль придает жизни смысл. Жизнь, лишенная боли, это даже не смерть, это просто… пустота. А еще я хочу, чтобы мой сын был таким, какой он есть, а не таким, каким я мечтаю его увидеть. Потому что иначе он захочет, чтобы я соответствовала его желаниям. Если я не приму его любым, кто, черт возьми, это сделает?
Я могу не любить себя, но я себя знаю, промелькнуло у меня в сознании. А ты – нет.
Все это я бросила в ответ Госпоже Полудня, потратив всего несколько мгновений. Поверьте, на то, чтобы записать это, ушло несравненно больше времени. Возможно, поэтому пауза, которую Она выдержала прежде, чем ответить, длилась намного дольше, чем прежде.
Да, конечно. Если.
Как говорил дедушка Сафи, мелкие боги умеют искушать: они отбирают то, что уже нам принадлежало, и предлагают по двойной цене, беспричинно жестокие и столь же беспричинно щедрые. Их внимание, обращенное на нас, приносит вдохновение, которое неизменно оказывается мучительным. Тот, кто видит слишком много, чувствует слишком глубоко и мыслит слишком возвышенно, возможно, испытает мгновения восторга и блаженства, но не будет знать покоя.
А значит, лучшее, что для нас могут сделать боги… То незначительное благо, которое они могут нам принести, то, чем якобы занимается Ангел-Павлин – научить нас делать различие между нужным и ненужным. Открыть то, что для нас действительно ценно, потребовав это в качестве оплаты.
Наш разговор был окончен. Я знала это. Она знала это. Но Ей это не нравилось.
Реальность пошатнулась, застучала и дернулась, как пленка, застрявшая на шестернях катушки. Боль пронзила все мое существо, я вцепилась в стойку проектора, но не удержалась на ногах и упала. Мои глаза, вновь ставшие бесполезными, застилал дым. Теперь я не видела ничего, кроме Нее, испускавшей ослепительное сияние. Она возвышалась передо мной, сжимая в когтистой руке раскаленный меч.