Джемма Файлс – Экспериментальный фильм (страница 59)
– Неужели вы думаете, что Она оставила меня в покое? – произнес старик, содрогнувшись всем телом. – Ее взгляд всегда устремлен на меня, даже сейчас. Я ощущаю его всегда. – Он повернулся к окну; в ярком солнечном свете его кожа казалась прозрачной. Усталость, наполнявшая его до краев, была так сильна, что не оставляла места для страха. – Даже в полночь я ощущаю жар полуденного солнца. В течение десятилетий я сплю по ночам всего два-три часа. С каждым восходом солнца Она прикасается ко мне, кладет руку мне на плечо, и эта рука настолько горяча и тяжела, что я едва могу дышать и двигаться. Каждый день я тщетно ожидаю смерти, но Она не позволяет мне умереть. Подобно Тифону из стихотворения Теннисона, я обречен вечно стареть и вечно страдать. «Истлеет лес, истлеет лес и ляжет, туман придет и выплачется в почву, и лебедь, житель долгих лет, умрет, – он глубоко вздохнул и почти шепотом закончил: – Лишь я – жестокого бессмертья пленник» [15].
Через мгновение эта часть обрела голос и выпалила:
– Тогда, возможно, это единственный способ… освободиться. Избавиться от призрака, который преследовал вас все это время. Призрака, который перекочевал в вашу душу из чужой души. Ваши отношения с Госпожой Полудня будут наконец завершены. Мы покончим с наследием Айрис и Хайатта. – Моя речь неслась безудержным потоком, я не вполне сознавала, что говорю. – Госпожа Полудня хочет поклонения, верно? Она ничего не хочет давать, Она хочет лишь принимать дары. Миссис Уиткомб оставила попытки Ее умилостивить, и начала требовать. Возможно, это была вторая ее ошибка. Но я… я готова выполнить все ее желания, лишь бы Она держалась подальше от моего ребенка. Конечно, я не собираюсь совершать ритуальное самоубийство или приносить кровавые жертвы – согласно мифологии, в этом нет никакого практического смысла. Но если Она готова оставить Кларка в покое, потребовав взамен, чтобы я всю жизнь писала о ней книги, снимала фильмы и доказывала всему миру, что Она действительно существует, я приму условия такой сделки. В любом случае другой работы у меня нет.
– Но вы не знаете, чего Она действительно хочет, – моргнув слепыми глазами, возразил Сидло. – Не знаете, какие условия Она намерена вам предложить.
– Не знаю, – кивнула я. – Зато я точно знаю другое – у меня нет других вариантов. – Я взяла иссохшую руку старика и осторожно сжала, стараясь не причинить ему боль. – Вы видели, что исчезновение Хайатта стало катастрофой для миссис Уиткомб. А если я потеряю Кларка… – стоило мне произнести эти слова, глаза затянула пелена, в носу защипало, однако я упорно продолжала: – Я не лучшая в мире мать, мистер Сидло. Мой сын часто приводит меня в бешенство, которое я не в силах скрыть. Но он мой, и этим все сказано. Он часть меня – лучшая часть. Я не могу без него жить.
Прошло несколько секунд. Я несколько раз глубоко вдохнула, пытаясь обрести душевное равновесие. Потом старик прикрыл мою руку своей, сухой, невесомой.
– Дорогая, – сказал он, и голос его дрогнул. – Если это зависит от меня, ваш сын останется с вами.
Быстрый переход. Изображение исчезает. Смена кадра.
Мы в машине – Сидло, я, Сафи и Саймон. Инвалидная коляска зажата между нагромождениями кабелей и коробок с оборудованиями. Реальный мир вновь вступает в контакт со своим горячим серебряным отражением, порождая длительные колебания, волны, грозящие бурей. Бурей, во время которой, как я предчувствую, Госпожа Полудня вновь запустит свои пальцы в мой несчастный мозг, заставив меня корчиться в судорогах.
Помню, что испытывала чувство непреходящего изумления. Моя идея сработала. И до сих пор не дала сбоев. Нашелся человек – пусть это оказался не мой муж, а Сидло, – который мне поверил. Поверил в мой план. Нам бы только добраться домой, вертелось у меня в голове. Я совершу то, что задумала, и посмотрим, что будет.
Сдаваться и просить милости я не собиралась. Нет, на уме у меня было совсем другое – атака, натиск, коварная ловушка. Запихнуть призрака – даже если он бог – обратно в коробку и поджечь ко всем чертям, вот каковы были мои намерения.
(Противоположности притягиваются; прежде я даже не знала такого термина – лунный каустик. Луна подключается к солнцу. Алхимия индустриальной эпохи.)
Сидло не сводит с меня «взгляда» своих мутных голубых глаз. Сафи за рулем, неотрывно смотрит на дорогу. Саймон на заднем сиденье. Я впереди, на коленях у меня – катушка драгоценной ядовитой пленки, покрытой серебряной эмульсией, металлическая коробка холодит кожу. Мой разум скачет взад-вперед, как обезьяна, выдумывая новые уловки и не сознавая предстоящей опасности. Отказываясь думать о ней.
(Что?)
Или умру, пытаясь, наверное. Легко быть смелым, когда твое сознание замутнено. Когда ты отказываешься думать о последствиях.
Сделай так, чтобы мой план сработал. Сделай так, чтобы мой план сработал. Помню, эта фраза без конца вертелась у меня в голове. Не знаю, к кому я обращалась, к Богу или Госпоже Полудня. Сделай так, и я больше никогда ни о чем не попрошу, мысленно твердила я.
Как это ни странно, оглядываясь назад, я понимаю, что действительно больше ни о чем не просила.
Во многом потому, что осознала – просить бесполезно.
17
Взгляд, обращенный в прошлое, всегда идеально ясен, поэтому, стоит мне вспомнить тот день, я понимаю, по какой причине привлекла Сафи с ее камерой. Вероятно, на подсознательном уровне я догадывалась, что должно произойти. Догадывалась, что вновь окажусь в жаровне Полудницы, на несколько часов выпав из этого мира, и лишь видеозапись поможет мне представить, что здесь происходило во время моего отсутствия. Удачная уловка, ничего не скажешь. В изобретательности мне не откажешь, особенно когда речь идет о спасении собственной задницы.
Да, видеозапись оказала бы мне немалую помощь, окажись я в состоянии ее посмотреть.
Помню, в тот раз мне снился сон, и этим он отличался от предыдущего. Не просто темнота, в которую я внезапно погрузилась, словно мозг мой выключился в оранжерее Уксусного дома и вновь включился в больнице Святого Михаила, где я пришла в себя с бешено бьющимся сердцем, воспаленными глазами и пересохшим горлом. Нет, на этот раз сознание оставляло меня медленно, позволяя совершить плавный переход из мини-вэна Сафи на наш факультет. По всей видимости, был поздний вечер или ранее утро, так как бесконечные коридоры с обшарпанными стенами и вытертыми ковровыми дорожками на полу были совершенно пусты. Здание было ужасающе холодным и продувалось всеми сквозняками. Каждую осень мы все неизменно простужались и, как школьники, передавали вирусы друг другу до нового года. К тому же комплекс, с его проходными дворами, соединенными длинными переходами, в которые можно было попасть лишь при помощи пластиковых карт, угнетающе напоминал тюрьму. В студиях стены из голого бетона, что значительно упрощало монтировку декораций. В центре здания имелась жуткая аудитория, в которой мне доводилось проводить занятия особенно часто, – треугольная, с тремя стеклянными стенами, через которые можно было увидеть либо плотный поток студентов, либо гулкие пустынные холлы, идеально подходящие для того, чтобы в них материализовалось привидение. В японских фильмах ужасов все самое страшное обычно происходит в подобных местах.
Так вот, во сне я видела, что читаю лекцию, стоя у доски в этой аудитории. Как это часто бывает в подобных снах, я забыла тему занятия, так что приходится заглянуть в собственные заметки, сделанные на доске стирающимся маркером. Выясняется, что я не могу разобрать ни слова. Чей это почерк, мой или чужой? Блестящее ледяное сверкание белой доски, знакомое, как монитор моего ноутбука, или мятые листы пожелтевшей от времени бумаги, покрытые пятнами, как руки столетнего старика?
А, мистер Сидло, я полагаю. Не думала встретить вас здесь. Какая приятная неожиданность.
Сидло сидит в первом ряду в своей инвалидной коляске, взгляд подернутых мутной пленкой глаз устремлен поверх моего плеча на слова, написанные на доске, хотя и неразборчиво. Я поворачиваюсь, и выясняется, что теперь почерк стал довольно четким – насколько это можно ожидать от человека, который десять лет делал заметки в темной комнате. Узнаю присущие мне особенности – практически неотличимые «е» и «о», знак «плюс», заменяющий предлог «и», букву h, похожую на перечеркнутую палочку. Древо наблюдений, наполовину белый стих, наполовину уравнение. Нечто вроде:
Это произойдет сейчас, спрашиваю я себя. Она придет? Смотрю на Сидло, он пожимает плечами.
Откуда мне знать, сообщает взгляд его слепых глаз.