Джемма Файлс – Экспериментальный фильм (страница 44)

– Очень мило с вашей стороны, – растерянно пробормотала я. – Чувствую я себя неплохо, анализы в порядке. Конечно, какое-то время придется принимать лекарства… Вот, собственно, и все. А у вас… есть какие-нибудь новости?

– Нет, я только… – В трубке повисла пауза, и после Вэл произнесла более твердым голосом, словно наконец решившись: – Я сейчас в музее. К нам приехал молодой человек по имени Вроб Барни. Сейчас он беседует с Бобом Тирни о вашем проекте.

Ум мой был все еще поглощен трагедией супругов Уиткомб, поэтому смысл услышанного дошел до меня не сразу.

– Что? – наконец выдавила я из себя. Саймон кивнул и плотно сжал губы.

– Он появился в музее примерно полчаса назад и сразу начал расспрашивать Боба о миссис Уиткомб, ее фильмах, документах, имеющих к ней отношение, и книге, которую вы собираетесь писать. Ну, Боб с удовольствием продаст собственную бабушку всякому, кто проявит интерес к истории нашего города. Ему и в голову не приходит, что есть люди, с которыми нужно быть настороже. А я… Мне сразу показалось, в этом парне есть что-то… подозрительное. Поэтому я и решила позвонить вам, мисс Кернс. Вы его знаете? Ему стоит доверять?

– О да, я прекрасно знаю Вроба Барни и он совершенно не из тех, кому стоит доверять. – Я так плотно сжала челюсти, что заломило в висках. Однако волна злобы, поднявшаяся в душе, словно выпустила на свободу прежнюю Луиз, и потому даже боль показалась мне приятной. – Послушайте, Вэл, вы бы не могли оказать мне маленькую услугу? Передайте телефон Вробу. Скажите, что я хочу перемолвиться с ним парой слов.

В трубке вновь повисла пауза.

– Вы уверены, что это хорошая идея? – наконец спросила Вэл.

– Совершенно не уверена. Но мне необходимо с ним поговорить. Так что, позовете его?

– Хорошо.

Саймон, догадавшийся о моих намерениях, напряженно выпрямился в кресле.

– Может, не стоит с ним говорить? – шепотом спросил он. – Пусть думает, что мы не знаем о его происках.

– Не волнуйся, – ответила я, прикрыв микрофон рукой. – Если сейчас он струхнет и откажется говорить со мной напрямую, я достану его каким-нибудь другим способом. Но мне надоело, что этот ублюдок постоянно пытается мне подгадить. Его появление в музее – последняя капля, переполнившая чашу моего терпения. – Трубку никто не брал, я скрежетала зубами от нетерпения.

– Привет, Луиз! – наконец услышала я голос Вроба. – Как самочувствие?

Он говорил так непринужденно, словно мы столкнулись в Старбаксе. Подобная наглость меня даже позабавила.

– О, намного лучше, чем прежде, Вроб, – ответила я, – разве что взрываюсь от злобы. Скажи, ты способен понять фразу «ты в этом проекте не участвуешь»? Или, может, тебе стоит растолковать? О’кей, ты отправляешь Криса Колби следить за мной, но теперь ты свое исследование сам провести не в состоянии?

Он ничего не пытался отрицать, чем распалил меня еще сильнее.

– А что, я не имею права пойти в музей, открытый для посетителей? – в голосе его слышалась откровенная издевка. – Что касается того, что я иду по твоим следам… ты никогда бы не затеяла этот проект, если бы не материал, который дал тебе я. Так что справедливее будет сказать, это ты перебежала мне дорогу.

– И какой же материал ты мне дал?

– Вспомни наше интервью.

– В котором ты имел неосторожность признать, что украл пленки из архива, Ян тебя застукал и дал под зад коленкой…

– Я не думал, что у фильмов миссис Уиткомб есть владелец, – проронил он так высокомерно, что я не сдержалась и фыркнула.

– Вот уж, мать твою, действительно. Ян знает, что ты там?

– Нет. С какой стати я должен перед ним отчитываться? Как ты только что не упустила случая заметить, он меня уволил. Это можно сделать только один раз. Скажи, неужели ты думаешь, что накопала нечто, не известное мне? Ощущения, которые испытывает человек, когда его шарахнет инсульт, не в счет.

– Никакого инсульта не было, – перебила я. – Были непродолжительные судороги неясного происхождения.

– Не вижу большой разницы. Ты не ответила на мой вопрос.

Я глубоко вдохнула, пытаясь сохранять хладнокровие.

– Да, Вроб, я уверена, что мне удалось накопать немало такого, о чем ты не имеешь понятия. Но не переживай, придет время, и ты все узнаешь – если, конечно, купишь мою книгу. А теперь, будь так любезен, верни телефон Вэл.

– Пока, Луиз, – сказал он и дал отбой.

Мне отчаянно хотелось швырнуть телефон об стену, но я подавила это желание, бережно положила его на стол и дала выход обуревавшему меня гневу, двинув кулаком по собственному колену.

– Черт бы побрал этого долбаного придурка!

– Пожалуй, я готов присоединиться к твоему пожеланию! – произнес Саймон, сложив руки на груди. В голосе его звучала такая злоба, что я удивленно вскинула бровь. Саймон сердился чрезвычайно редко. – Он действительно послал кого-то следить за тобой?

– Не знаю, – пожала плечами я. – Точнее, не могу доказать. Но с какой еще целью Крис Колби мог сидеть в машине неподалеку от больницы? Господи, я не представляю, что теперь делать.

– Для начала можно попытаться получить судебный запрет, – предложил Саймон.

– Нет. Из этого ничего не выйдет. Этот гад не приближается ко мне на пушечный выстрел; в этом нет никакой надобности. К тому же он намного богаче, чем мы с тобой, и если дело дойдет до суда, наверняка выйдет победителем. – Я всплеснула руками, ощущая, как гнев переходит в усталость. – Вот если бы в нашей стране был закон, запрещающий быть придурком, тогда другое дело.

Челюсти Саймона напряглись. Я подалась вперед и накрыла его руку своей.

– Послушай, мне чертовски приятно, что ты так злишься из-за меня. Но у меня нет ни времени, ни сил воевать с Вробом, и, честно говоря, никакого толку от этого не будет. Все, что нужно, – не позволять ему вставлять палки мне в колеса и держать на расстоянии. Я должна завершить то, что задумала, упаковать в красивую коробку и перевязать лентой. Просто… потерпишь меня и всю эту историю, пока она не закончится, пожалуйста? Мне это очень нужно.

Саймон закрыл глаза, испустил тяжкий вздох и сжал мою руку.

– Потерплю, – сказал он наконец, выпустил мою руку и встал. – Принести тебе чаю?

– Пожалуйста.

Пока Саймон возился на кухне, я написала Яну Маттеусу сообщение, в котором рассказала о том, что произошло, не упомянув о Крисе Колби и о слежке, которую затеял Вроб. Такого рода информацию лучше сообщать в личном разговоре – если вообще стоит сообщать. Сердце стало биться ровнее и спокойнее. Как только я отправила сообщение, зазвонил телефон. На экране высветилась надпись «Мама».

– Вот это неожиданность, – пробормотала я себе под нос, нажимая кнопку приема.

С тех пор я много думала о себе и о Вробе Барни (не волнуйтесь, вы вскоре поймете почему): о том, по какой причине наши отношения так стремительно испортились. На первый взгляд кажется, это просто химия, мы с ним отталкивали друг друга, как чистое масло и вода; но, оглядываясь назад, я пришла к печальному выводу – на самом деле мы с ним слишком похожи, и именно поэтому не могли продуктивно общаться, не говоря уже о сотрудничестве. Прежде я не хотела признавать этого факта, но, полагаю, догадывалась на подсознательном уровне и яростно отвергала Вроба. Будь мы не столь похожими, наше взаимодействие наверняка оказалось бы более успешным, и… я не могу сказать, все бы сложилось иначе, ибо многое из того, что произошло, произошло бы в любом случае. Но масштаб катастрофы, полагаю, был бы не столь велик.

Удивительно, что два человека могут упорно не понимать друг друга, при этом вовсе этого не желая. А может, ничего удивительного в этом нет.

Прежде, когда я была кинокритиком, мне приходилось часто напоминать себе, что каждый фильм на 99 процентов состоит из наших интерпретаций и потому говорить о его объективном содержании по меньшей мере нелепо. Невозможно четко сформулировать, о чем та или иная картина. Каждый из нас видит собственный фильм, и, говоря кому-то из своих знакомых «ты должен это посмотреть», надо отдавать себе отчет в том, что полученные другим человеком впечатления, скорее всего, будут существенно разниться с вашими. Любой объект, на который мы устремляем свой взор, наше восприятие изменяет самым кардинальным образом.

Восприятие – ненадежная вещь, и невозможно освободиться от его чар.

Что касается фильмов, снятых на серебряной пленке, их можно назвать кинематографическим «котом Шредингера»: вы можете открыть коробку с пленкой, можете заглянуть внутрь, но после этого вам придется принять на веру, что фильм когда-либо существовал. Впрочем, всякий фильм – это иллюзия. Иллюзия, которая выглядит как правда.

Проблема со всем мистическим состоит в том, что вы не верите чужим рассказам о нем – в особенности рассказам тех, кто пытается запугать или предостеречь вас. Нужно увидеть самому – и только тогда можно поверить в его реальность. И вы смотрите, хотя знаете, что это плохая идея. Не можете не смотреть.

В конце концов, сколько бы вам ни твердили, что на это лучше не смотреть, вы все равно смотрите – потому, что оно существует; чтобы доказать, что оно существует.

Это очень забавно, но разговор между мной и мамой может продолжаться, даже если мы находимся далеко друг от друга, – когда я нахожусь в расстроенных чувствах, в моей голове неизменно происходит репетиция спора между моей собственной версией мамы и тем, что, в моих представлениях, является ее собственной версией меня. Во время этого спора я пускаю в ход аргументы, которые никогда бы не решилась выложить ей в лицо. А может быть, дело в том, что я хочу казаться более разумной, чем на самом деле. К тому же я понимаю: упреки, оправдания и протесты, которые мне так хочется выплеснуть на маму, невозможно произнести вслух, ибо они будут отдавать чистым безумием. Все это слишком горько и странно. Слишком противоестественно.