Джемма Файлс – Экспериментальный фильм (страница 39)
Я закатила глаза.
– Ты прекрасно знаешь, он просто повторяет, не думая.
– Может, да. А может, нет. – Саймон пожал плечами. – Давай вытирай его, а я пока застелю постель чистым бельем.
Я кивнула и опустилась на унитаз, давая Саймону возможность протиснуться к двери. Кларк сначала неотрывно смотрел на меня, потом устремил взгляд на стекающую в слив воду. Казалось, ему не нравится, что вода исчезает, но он слишком устал, чтобы протестовать. Я плотно сжала губы, сама не понимая, чего мне больше хочется – смеяться или плакать.
– Ох, зайчик, – прошептала я наконец. – Мне так жаль, что тебе не повезло с мамой.
Тут Кларк посмотрел мне прямо в глаза; долгожданный миг взаимодействия наконец наступил.
– Пора поцеловать маму, – промурлыкал он. Я рассмеялась, наклонилась, чтобы поцеловать его, и потянулась за полотенцем. Тут я заметила, что губы Кларка шевелятся. Он пел, но так тихо, что разобрать слова было невозможно. Я прикрыла дверь в ванную и прислушалась, пытаясь отделить голос Кларка от гудения стиральной машины.
– Наизнанку, вовнутрь, – пел Кларк. – Начинается утро, вовнутрь, наизнанку. Так свечу спозаранку задуй. – Едва уловимая мелодия, странная, нежная, печальная, казалась смутно знакомой. – Наизнанку, наизнанку, постучи и повернись, внутрь, внутрь, спозаранку…
(встанет перед – отзовись)
– Хм, опять эта песенка, – сказал Саймон, приоткрыв дверь.
– Опять?
– Он пел ее, когда ты звонила мне по скайпу из Кварри Аржент. – Я покачала головой. – Если ты хочешь спросить, знаю ли, откуда она, скажу честно – не имею понятия.
– Знаешь, на что это похоже? На вендские побасенки, вроде тех, что собирала миссис Уиткомб. Или на псевдовикторианскую мурню. Выбирай, что тебе больше нравится.
– Одно могу сказать точно, это не Wiggles. Ладно, приятель, хватит плескаться. Пора вылезать.
Кларк зевнул во весь рот и встал, слегка шатаясь. Я завернула его в полотенце и, опустившись на унитаз, посадила к себе на колени, несмотря на то, что кости застонали под его тяжестью. Когда я вытирала ему волосы, из-под полотенца донеслись еще какие-то слова.
– Что ты сказал, Кларк? – спросила я. – Прошу тебя, повтори. Пожалуйста!
Кларк на мгновение поднял голову с моей груди. Под глазами у него темнели круги, похожие на синяки.
– Не закончилось, – вот и все, что он сказал, прежде чем снова опустить голову. Больше он не произнес ни единого слова, по крайней мере до утра.
Несколько дней спустя произошло очередное странное событие. Кларк должен был скоро вернуться из школы, а я, пользуясь его отсутствием, наводила порядок в его комнате – расставляла книги на полках, складывала игрушки в ящики и все такое. Вдруг нога моя поскользнулась на чем-то так, что я едва не подвернула лодыжку. Чертыхнувшись, я наклонилась.
Потребовалась секунда, чтобы я узнала игрушку, которую мой папа, или «другой дедушка», прислал из Австралии еще до рождения Кларка. Это был плюшевый фиолетовый заяц с микрофоном в животе. Возможно, именно благодаря ему мы так
полюбили называть Кларка «зайчик». На спине у него имелась кнопка – нажав на нее, можно было записать сообщение и потом, нажав на кнопку на носу плюшевого зверя, услышать, как игрушка разговаривает твоим голосом. Каждое следующее сообщение автоматически стирало предыдущее, так что никаких повторов не было.
Подчинившись внезапному импульсу, я нажала кнопку воспроизведения. Раздался голос Кларка, он пел ту же самую жутковатую песенку, которую я слышала в ванной. «Так свечу спозаранку задуй… наизнанку, вовнутрь». Мой сын в своем репертуаре, подумала я. Но вдруг где-то в середине песенки к голосу Кларка присоединился другой – или мне так показалось. Может, это было эхо, ведь механизм старой игрушки уже износился; может, фрагмент предыдущего сообщения, на которое наложилось новое, оказавшееся короче, и в результате возник эффект в духе Франкенштейна. Возможно, виноваты слабые батареи, электромагнитные волны от телефона или даже радиоволны, хотя сейчас никто не использует радио.
Да, все это вполне вероятно. Но так или иначе то, что я слышала, напоминало женский голос, низкий, хрипловатый, задыхающийся. Каждая нота, казалось, царапала мой слух. Голос пел третий куплет, который никто из нас никогда прежде не слышал:
12
События складывались так, что мы с Сафи смогли встретиться лишь в среду на следующей неделе. Разумеется, мы разговаривали по телефону – я попросила ее отправить мне с курьером коробку с материалами и оплатила доставку. Однако различные обстоятельства делали нашу физическую встречу невозможной. Несомненно, попытки Саймона и мамы заставить меня сидеть дома и по возможности соблюдать постельный режим действовали мне на нервы, но, признаюсь, я не имела ничего против домашнего заточения. Оно давало мне возможность сосредоточиться на работе с материалами, которую меня заставляли прервать лишь привычные отвлекающие моменты – например, песня Here comes Science, прокрученная бесчисленное множество раз, в сопровождении диких прыжков и криков: «Твоя очередь, мама! Танцуй! Пой!»
– Нет, солнышко, мама сейчас не может танцевать! Мама занята! – отбивалась я, и Кларк с легкостью переключался на бедного Саймона: «Твоя очередь, папа!». Саймон послушно выделывал незамысловатые па, а я возвращалась к заветной папке с копиями документов, которая казалась бесконечной. Извлекая очередной лист, я, слегка пьянея от запаха тонера, впивалась в него глазами.
Однако по-настоящему интересно мне стало лишь тогда, когда в руках моих очутился документ, имеющий непосредственное отношение к нашей теме.
«Вы спрашиваете, какие чувства я испытываю теперь, когда моя без вести пропавшая жена объявлена умершей. На это я могу ответить лишь одно: если бы все было так просто! Она всегда со мной, даже сейчас – ощущение того, что она рядом, не угасает, и, несмотря на всю боль, которую оно мне доставляет, я не желаю, чтобы оно угасло.
Я отчетливо помню день нашей первой встречи в приюте мисс Данлопп – Айрис, тоненькая и стройная, возвышалась среди детей в грубых платьях и коротких штанах. Тогда она была уже помощницей учителя; одетая с ног до головы в синий бомбазин, в круглой шапочке, скрывающей прекрасные волосы, она вряд ли являла собой образец элегантности, к тому же была вдвое меня моложе. Тем не менее я не мог отвести от нее глаз. Я делал пожертвование за пожертвованием, совершенно не интересуясь благополучием других сирот из этого приюта. За возможность улучить мгновение и переброситься с ней парой слов я был готов платить любую цену. Как только она достигла совершеннолетия, я сделал ей предложение, которое она приняла, – и, хотя я никогда не предполагал, что она может мне отказать, могу сказать с уверенностью: миг, когда она согласилась стать моей женой, остается счастливейшим в моей жизни.
Живи мы в Средние века, люди сочли бы ее колдуньей, ведь она воистину приворожила меня. Да, она обладала даром, который позволил ей достичь таких творческих вершин, о которых я не мог и помыслить. В этом даре было нечто пророческое, чистое и в то же время зловещее – я ощутил это прежде, чем узнал, какие трагические события его породили. Она притягивала меня неодолимо, и я с радостью отдался ее власти. Я никогда ей не противился. Это было выше моих сил.
Я останусь в ее власти до конца своих дней.
Вскоре после постигшего нас несчастья, исчезновения Хайатта, которое стало для нас сокрушительным ударом, миссис У. начала носить вуаль и с тех пор не снимала ее никогда, ни дома, ни за его пределами. Прежде она боялась отпускать сына на улицу одного, теперь боялась остаться без защиты, которую давала ей вуаль. Мне казалось, ее страшило внимание неких сверхъестественных сил и она скрывалась под вуалью, пытаясь избежать узнавания.
„Я видела, – часто повторяла она. – Я знаю, что буду видеть это всегда. И меня будут видеть тоже. Знаю, я должна рассказать об этом, любым способом. Я избавлюсь от того, что сидит в моей голове, только поместив это в другие головы. Возможно, тогда долг будет оплачен“.
Я не знал и до сих пор не знаю, о чем она говорила. Но это означало для нее целый мир – а она сама была целым миром для меня. Ради нее я был готов на любые усилия и жертвы, многократно превышающие простые обеты, которые мы дали при заключении брачного союза; ей было об этом известно. Тем не менее она предпочла отказаться от моей помощи. Я был изгнан, забыт. Кто обвинит меня в том, что я предпочел удалиться, оставив ее наедине с ее новыми игрушками?
Впрочем, все это сейчас не имеет значения.
Вы спрашиваете меня, как поступить с мальчиком, ее подопечным – Сидло, этим маленьким слепым шарлатаном. Если говорить о моих пожеланиях и намерениях, я готов и впредь оплачивать его содержание, ибо я не склонен бросать на произвол судьбы калеку, тем более если к нему питала нежную привязанность женщина, по-прежнему владеющая моим сердцем. Не сомневаюсь, он тоже любил ее; семь лет назад, когда я сообщил ему об ее исчезновении, он разразился непритворными рыданиями. Уверен, если она не вернется, он будет скорбеть о ней до конца своих дней. Скорбь – это то, что нас объединяет, хотя вряд ли эта общность нашей скорби принесет нам хоть каплю утешения.