Джемма Файлс – Экспериментальный фильм (страница 34)
Записи Сафи сообщают, что мы втроем вышли через двери столовой и, забрав по пути Холли и Акселя, направились к лабиринту. Семейство Лафрей было уже внутри, маленькая Эйлин играла в футбол, используя вместо мяча полусгнившее яблоко. Морейн повела меня к теплице, а Сафи, жаждавшая получить фотографии лабиринта – и в особенности мемориальной плиты, установленной на том месте, где, как предполагалось, исчез Хайатт, – метнулась в сторону и успела заснять вход и первый отрезок лабиринта. Акселя и Холли она попросила присутствовать в кадре в качестве стопажа. Верная своему слову, я достала телефон, включила видео и сделала две длиннейших записи. Честно говоря, особого интереса они не представляют, за исключением тех кадров, где Морейн откидывает заскорузлый от грязи брезент и перед моим восхищенным взором оказываются задники из «Госпожи Полудня», сваленные кучей.
– Даже не знала, что они здесь! – восклицает Морейн. Я благоговейно прикасаюсь к задникам кончиками большого и безымянного пальцев правой руки. Они испускают облака пыли, мы обе чихаем и кашляем. Артефакты, которые мы обнаружили, оказываются до крайности выцветшими и испачканными, края их обгрызены мышами, повсюду пятна птичьего помета и следы жизнедеятельности насекомых. Тем не менее на самом нижнем листе можно обнаружить остатки причудливых образов, характерных для миссис Уиткомб; сохранилась там и ее психоделическая цветовая гамма. Любопытно, что на других задниках эта гамма исчезает, словно художница приходит к мысли, что использование различных оттенков серого, подсвеченного яркими вспышками белого, больше подходит для ее цели; изображение, которое она создает, напоминает негатив, оно предназначено для того, чтобы с максимальной точностью запечатлеть его на пленке, покрытой нитратом серебра.
Но у меня не так много времени, чтобы изучать механику всего этого. Вскоре что-то должно произойти. Уже происходит. Я не могу остановить это при всем желании. Тем более я вовсе не уверена, что подобное желание испытываю.
Итак, вернемся к заснятым мною кадрам. Я рассуждаю о цветовой гамме, Морейн слушает вполуха, за что ее вряд ли можно винить. Она оглядывается по сторонам и, слегка нахмурившись, бросает вполголоса:
– Слишком много битого стекла…
Судя по всему, она хочет убрать это стекло, ведь кто-нибудь из туристов может пораниться. Такая она, Вэл, – всегда думает о будущем. А в будущем можно ожидать небывалого притока туристов, ведь после того, как книга выйдет в свет, многие захотят увидеть место, где миссис Уиткомб творила свои беззвучные черно-белые чудеса. Я не могу упрекать ее, потому что, в сущности, во многом на нее похожа…
Внезапно я ойкаю и прекращаю съемку. Затем начинаю снова и опять прекращаю. Потом ойкаю снова, и теперь в голосе моем звучит сдавленная боль.
– О-ох, ОХ, черт. Черт, черт. Чертова голова, твою м…
Изображение становится нечетким, телефон дрожит в моих руках. Однако на экране можно разобрать, как Морейн резко поворачивается. В ее глазах плещется недоумение.
– Мисс Кернс! Луиз! Что с вами? Вам плохо?
– Не знаю, – нечленораздельно бормочу я.
– Что вы сказали? Я не…
– Нне, я нее…что… я нзна-а-ю-ю…
Телефон выпадает у меня из рук, и в следующее мгновение я сама валюсь как подкошенная на вышеупомянутые осколки стекла и разбитые плитки: треск, стук, хруст. Изображение отключается, но звук идет несколько дольше. Можно услышать отчаянный крик Вэл Морейн и представить, как она трясет меня, пытаясь привести в чувство. Через мгновение я начинаю биться в судорогах, поднимая столбы пыли, и бедной Вэл приходится, сжав мою голову обеими руками, удерживать ее над полом, чтобы я не разбила себе череп и не истекла кровью среди руин забытого осколка истории канадского кинематографа.
Я была бы рада сообщить вам, что моя память сохранила хоть какие-то обрывки и, продираясь сквозь ороговевшие слои забытья, я способна обнаружить саднящие ожоги пережитого. Но сказать так означает погрешить против правды, потому что я не помню ровным счетом ничего. Ни единого мига из того, что было здесь рассказано.
Все, что я помню, – это сон. Необычайно яркий, отчетливый сон; все детали такие выпуклые, словно выгравированы на камне болью. Такие сны снятся во время болезни, или, возможно, с похмелья – переносицу ломит, в висках стучит, в голове вязкая муть, мешающая осознать, что происходит. Когда у тебя поднимается температура, все вокруг начинает сжиматься и мир расплывается перед глазами, и ты чувствуешь, что мозг твой отказывается работать; а если бы он работал как следует, ты наверняка понял бы…
…как будто тебе этого
…что ты умираешь.
В голове одна мысль: больно. И еще: Боже, прошу, прекрати это. Я не знаю, чем провинилась. Но все равно, прости меня. Ведь я только, только, только…
(Прости, сестра)
(Я сделала все, что могла. Предупредила тебя. Но ты не хотела)
В своих записях Сафи рассказывает, что, выйдя из лабиринта, она увидела, как я пошатнулась и рухнула – тяжело, точно мешок с грязным бельем, – прямо на руки Вэл Морейн. Она бросилась к нам; когда Сафи оказалась рядом, я уже билась в судорогах; Морейн крикнула Акселю, чтобы он снял ремень и сунул мне в рот, иначе я прикушу язык. Сафи схватила мой телефон, который валялся на земле, и, к счастью, лишь слегка треснул. Набрала 911, и ее связали с диспетчерским центром пожарной охраны и скорой помощи Кварри Аржент.
Согласно записям Сафи, машина скорой помощи доставила меня в городскую больницу Чейста, так как Кой и Ву сочли, что она ближе, чем больница Кварри Аржент. К тому же в случае необходимости оттуда будет легче транспортировать пациентку в Торонто, сказали они. Сафи вернулась в Кварри на автобусе вместе с другими туристами из группы Морейн, села на арендованный автомобиль, на котором мы сюда приехали, и помчалась в клинику. По дороге она связалась с Саймоном и, приехав, взяла на себя роль посредника между ним и персоналом.
Доктору Астену Суку, который осматривал меня первым, я заявила, что совершенно не помню предшествовавших приступу событий и, уж конечно, не могу сказать, что послужило его причиной. Впоследствии врачи из больницы Святого Михаила в Торонто подтвердили, что приступ, который доктор Сук диагностировал как «инсультоподобный», мог повлечь за собой частичную потерю памяти. Но, как впоследствии рассказала мне Сафи, она не верила, что я ничего не помню. По ее словам я, лежа в объятиях Морейн и глядя в небо широко открытыми, полными слез глазами, беспрестанно шептала:
– Это она. Я ее
11
Недавно я нашла один из своих старых блокнотов, а в нем – две строки, без указания автора: «Когда свидетель готов, появляется призрак. И тогда жизнь изнашивается». Похоже на цитату из неизвестного источника. Напоминает также старую поговорку о студентах и учителях. Что касается изношенной жизни…
Теперь я понимаю, что к тому времени, когда это началось, моя собственная жизнь изрядно износилась и готова была впустить все что угодно.