Джеки Эшенден – Ее незабываемый испанец (страница 4)

— Но почему? — спросила я. — У меня уже забронирован билет на завтрашний рейс и отель на сегодняшний вечер.

— Сеньор Сильвер отменил ваш рейс и бронирование в отеле. Он полагает, вы захотите улететь сегодня вечером. Его самолет в вашем распоряжении.

Я моргнула. Мы приближались к одной из задних дверей, и я почувствовала себя так, словно меня подхватило мощное течение реки и понесло вперед. Все происходило слишком быстро, и мой мозг не успевал осознавать происходящее.

Что-то говорило мне, что я должна вернуться в свой отель так быстро, как только смогу, но я устала, меня тошнило, и мысль о том, чтобы оказаться дома в своей постели этой ночью, была слишком заманчивой. Полет на частном самолете «Сильвер компани» также избавлял меня от ожидания в бесконечных очередях и переходов по терминалам аэропортов с тяжелым багажом.

Я не знала, почему Кон после обещания жениться на мне хочет посадить меня на самолет обратно в Англию, но я слишком устала, чтобы думать об этом. Прямо сейчас все, чего я хотела, — оказаться дома, в своей крошечной обшарпанной квартирке в Лондоне.

— Ладно, — я старалась сохранить остатки достоинства и не выглядеть полным ничтожеством, — это… очень мило с его стороны.

Мужчина кивнул, а затем поспешно вывел меня через запасную дверь особняка, где ждала черная машина. Через несколько минут мы уже ехали по оживленным улицам Мадрида. Некоторое время спустя мы прибыли на частный аэродром «Сильвер компани». Реактивный самолет уже ждал на взлетной полосе. Мне помогли подняться на борт.

Я убеждала себя: нет, я не разочарована тем, что Константин не попрощался со мной лично. Это даже хорошо, потому что теперь я могу расслабиться и перестать думать о нем. Вернуться к своей работе и планам, которые я строила в связи с рождением ребенка. Потому что, хотя у меня не было любящего мужчины, я, безусловно, могла бы обеспечить стабильность и безопасность, которых так жаждала, самостоятельно. У меня аналитический склад ума, и я уже тщательно подготовилась к появлению ребенка. Последние три месяца я откладывала деньги, чтобы ни в чем не нуждаться во время отпуска по беременности и родам, у меня были кое-какие сбережения. Я могла позаботиться о себе и своем ребенке, и это было главное.

Я опустилась на сиденье, кожа была восхитительно мягкой. После эмоционального потрясения было долгожданным облегчением оказаться в тихом и теплом коконе самолета, и я почувствовала, что могу выдохнуть. Через несколько минут мы были в воздухе; заботливая стюардесса принесла мне чашку имбирного чая и крекеры, которые, по ее словам, успокоят мой желудок. Я не стала спрашивать, откуда она знает о моем самочувствии, выпила чай, съела печенье и действительно почувствовала себя намного лучше. Чуть позже принесли ужин, он был восхитительным, и после того, как с ним было покончено, я откинула спинку кресла и расслабилась, низкий гул двигателей успокаивал, навевая сонливость.

Я сделала то, ради чего прилетала. То, что Кон уже знал о беременности, пробуждало во мне чувство вины, и все его разговоры о браке сбивали с толку, но сейчас я на пути домой. Все мои секреты раскрыты. Мне не придется видеть его снова, пока не родится ребенок, и это к лучшему. Я выдохнула.

Глава 4

К тому времени, как мой самолет приземлился на частном аэродроме недалеко от Эдинбурга, я уже держал ситуацию под контролем — разобрался с проблемой в Мадриде, сохранив втайне возвращение Валентина. Я не хотел, чтобы эта история выплыла наружу, по крайней мере до тех пор, пока не будет решен вопрос с Дженни и ее беременностью. Мои адвокаты сообщили, что Валентин, как и ожидалось, попытался получить контроль над компанией, но я проинструктировал их препятствовать ему и его команде так долго, как они смогут. И поскольку они хороши в своем деле, они, вероятно, смогут годами бороться за мои права.

Мои сотрудники службы безопасности сообщили, что Валентин сейчас направляется на Мальдивы с Оливией. Я послал за ними кое-кого из своей команды, чтобы убедиться в благополучии бывшей невесты, но не собирался тратить время на то, чтобы самому отправиться за ней. Валентин не причинит ей вреда. Когда-то, много лет назад, они были близкими друзьями, к тому же Оливия — сильная женщина. Она справится с Валентином. Главное — Валентин сейчас не в Европе, а это значит, что я мог спокойно скрывать его возвращение, пока не буду готов к борьбе.

Я потратил годы, во всем соглашаясь с отцом, поскольку это был единственный способ, которым я в конечном итоге смог бы взять под контроль компанию. «Сильвер компани» была могущественной силой в Европе, и Доминго хотел вывести ее на мировой уровень, поскольку его всегда привлекала власть. Однако мой отец, мир его праху, был клиническим психопатом, и кому-то приходилось контролировать не только такую силу, как «Сильвер компани», но и его самого, чтобы ограничить возможный ущерб. Этим кем-то был я.

Если Валентин намерен разрушить то, над чем я работал последние пятнадцать лет, ему не следует переоценивать свои возможности. Все должно развиваться так, как решил я. Но теперь мне нужно контролировать две ситуации: деятельность Валентина и беременность Дженни.

Когда ей предложили самолет, чтобы отвезти в Англию, она согласилась, без сомнения думая, что вечером ее благополучно доставят домой в Лондон. Но этого не случится. У меня не было времени, чтобы достойно сделать ей предложение, и в этом тоже виноват Валентин. Но я выиграю это время сейчас. Я увезу Дженни подальше от ситуации в Мадриде, в место, недоступное для всех, особенно для Валентина. Место, о котором не знает никто, кроме моих самых преданных сотрудников. Туда, где ничто не нарушит тишину и покой, необходимые для обсуждения наших планов, — в Глен-Криг, мое убежище в Шотландии. Отдаленное поместье в Высокогорье, где нет ничего, кроме широких долин, гор и тихого глубокого озера. Нет ни Интернета, ни телевидения. Ничего, кроме бескрайних просторов и неба.

Самолет, на который я посадил Дженни, приземлился примерно на час раньше моего. Сотрудники сообщили, что Дженни все еще на борту и крепко спит. Я запретил кому бы то ни было прикасаться к ней и сам поднялся в самолет, чтобы забрать ее.

Дженни спала, свернувшись калачиком на своем сиденье, ее длинные каштановые волосы выбились из пучка и рассыпались по плечам. Один из локонов лежал на мягкой щеке, и когда я склонился над ней, то не смог устоять перед искушением убрать его.

В ту ночь ее волосы казались шелком, когда я зарылся в них пальцами, откидывая ее голову назад, чтобы завладеть ее губами. Эти полные губы были мягкими, как лепестки роз, у них был вкус шоколада… У меня всегда была слабость к шоколаду.

Я не хотел ее будить. Дженни выглядела такой умиротворенной, когда спала, по-детски подложив ладони под щеку. Ее длинные ресницы даже не дрогнули от моего прикосновения. Поездка в Мадрид, а затем обратно в Англию, должно быть, измотала ее. Да и приступ дурноты в испанском поместье забрал у нее много сил. Как же я хотел в тот миг подхватить ее на руки и унести прочь, сделать своей…

Нет, этого хотел не я, а зверь внутри меня. И Дженни никогда не узнает о желаниях этого зверя.

Дистанция между нами была единственным способом уберечь ее, а холод в отношениях — единственным способом контролировать мои порывы. Но сейчас нужно было пересадить ее на вертолет, который доставит нас в Глен-Криг, и, чтобы не разбудить Дженни, мне придется нести ее на руках. Это будет грубое нарушение физической дистанции. Могу ли я доверять себе после той ночи в саду?…

Я задушил желания, которые сводная сестра всегда вызывала во мне, и заключил ее в свои объятия. Дженни, без сомнения, была бы недовольна тем, что я отвез ее в Шотландию вместо Лондона, и у нее, вероятно, нашлись бы не самые добрые слова в мой адрес, но сейчас я не хотел спорить, — ей нужно выспаться. Врач осмотрит ее утром, а до тех пор она будет спокойно спать в моих объятиях.

«Ты просто хочешь взять ее на руки. Хочешь держать ее в объятиях» — я отогнал эту мысль, но моя потребность в Дженни вызывала опасения.

Я наклонился и осторожно поднял ее на руки. Дженни была мягкой и теплой, и, когда я выпрямился, она тихо вздохнула и прижалась щекой к моему плечу.

«Она доверяет тебе, бессердечная ты сволочь».

В груди возникло горячее, напряженное ощущение, и на секунду мне стало трудно дышать. Я хотел прижать Дженни к себе и защитить от всего плохого. Но самым плохим в ее жизни сейчас был я… Теперь — после той катастрофической ошибки — мне следовало быть еще более осторожным.

Я злился на себя за то, что так и не научился контролировать свои эмоции, даже после всех болезненных уроков, которые преподал мне мой отец. Злился на Дженни за то, что она была единственной яркой искрой в моей жизни. Добросердечная улыбка, искренняя радость и яркая, настоящая красота, которая ранила мою душу и искушала меня. Она доверилась мне и позволила себе быть уязвимой.

Не обращая внимания на эмоции, я вынес ее из самолета и спустил по трапу на летное поле. Вертолет ждал неподалеку, его винты уже вращались. Звук, казалось, не беспокоил Дженни. Она просто прижалась к моему плечу, уткнувшись лицом в ткань пиджака, — огни взлетно-посадочной полосы беспокоили ее. Сотрудник протянул руки, чтобы принять мою драгоценную ношу и усадить в кресло, но я не отдал ее. Я не хотел, чтобы кто-то еще прикасался к Дженни, и не желал отпускать ее.