Джек Вэнс – Лионесс. Том 2. Зеленая жемчужина. Мэдук (страница 33)

Таким образом, вопрос заключается не в том, следует ли сохранять гордость, достоинство и самоуважение, и не в том, каким образом их можно было бы сохранить, а в том, куда дует ветер, на который я их выброшу?

– Сколько еще ты собираешься думать? – спросила Меланкте. – У меня нет никакого самоуважения, что позволяет мне мгновенно принимать решения, повинуясь любым прихотям.

– В конечном счете, возможно, это самый правильный подход, – согласился Шимрод. – У меня исключительно сильный характер и железная воля; тем не менее не вижу причины демонстрировать эти преимущества без необходимости.

– Камин пышет жаром, в комнате тепло, – отозвалась Меланкте. – Шимрод, помоги мне снять плащ.

Шимрод подошел ближе и расстегнул пряжку у нее на плече; каким-то образом ее длинное платье упало на пол вместе с плащом – озаренная трепещущим огнем, перед ним стояла обнаженная Меланкте. Шимрод подумал, что никогда не видел ничего прекраснее. Он обнял ее; сперва ее тело напряглось, потом стало податливым.

Пламя догорало в камине. Меланкте сказала низким, хрипловатым голосом:

– Шимрод, я боюсь.

– Почему?

– Когда я смотрела в зеркало, в нем не было никакого отражения.

6

Время текло легко и тихо, день за днем, без неприятных неожиданностей. Иногда Шимроду казалось, что Меланкте старается дразнить и провоцировать его, но он сохранял невозмутимое спокойствие, и в целом между ними не возникало столкновений. Как обычно, Меланкте не хватало живости, но, судя по всему, положение вещей ее вполне удовлетворяло, и она отвечала доступностью – или даже взаимностью – на любые эротические поползновения Шимрода. События прошлого теперь вызывали у Шимрода мрачную усмешку: какой отстраненной она была, когда проходила мимо в его снах, как откровенно выражала скуку, когда он навещал ее в прибрежном дворце, как бессердечно приказала служанке больше не впускать его – и что же? Его самые смелые любовные фантазии стали действительностью!

Почему? Этот вопрос постоянно беспокоил его. Где-то скрывалась тайна. Шимрод не понимал, каким образом Тамурелло мог извлекать выгоду из создавшейся ситуации; если голубому огоньку можно было доверять, чародей не покидал Фароли.

Меланкте не проявляла желания делиться информацией, а Шимрод был слишком горд, чтобы сбросить маску вежливого самообладания и задавать неудобные вопросы.

Изредка, во время очередной беседы, Шимрод, словно невзначай, вставлял замечания, призванные выудить дополнительные сведения, но Меланкте отвечала на них непонимающим взглядом – а если он настаивал, уклонялась или даже снова обвиняла его в чрезмерной интеллектуальности:

– Когда мне нужно что-нибудь сделать, я это делаю. Если у меня чешется нос, я не занимаюсь мучительным анализом возникшей проблемы, вместо того чтобы почесать нос!

– Чеши нос столько, сколько тебе заблагорассудится, – сурово-снисходительным тоном откликнулся Шимрод.

Мало-помалу присутствие Меланкте теряло обаяние новизны, тогда как ее любвеобильность, напротив, проявлялась все настойчивее, словно она не могла представить себе иных развлечений – и в конце концов стала настолько превосходить возможности Шимрода, что тот не находил себе места от стыда и смущения. Конечно, если бы он захотел, он мог бы воспользоваться вспомогательными средствами – например, эликсиром под наименованием «Урсус», шутливо намекавшим на способность созвездия Большой Медведицы круглосуточно оставаться в возвышенном положении на небосклоне. Шимроду известно было также популярное среди колдунов заклинание «Феникс», позволявшее достигать того же результата.

Шимрод отказывался от применения снадобий и заговоров – по нескольким причинам. Прежде всего Меланкте и так уже отнимала у него больше времени, чем он рассчитывал ей уделять, и при этом поглощала значительную долю его энергии, нередко погружая его в состояние утомленной апатии, несовместимой с необходимостью непрерывного бдительного наблюдения за Тамурелло. Во-вторых – что оказалось для Шимрода полной неожиданностью, – пресные совокупления, не прикрашенные ни юмором, ни взаимной симпатией, ни изяществом скромности, довольно скоро потеряли первоначальную привлекательность. Наконец, в голову Шимрода все чаще закрадывались подозрения – он не был уверен в том, что удовлетворяет Меланкте как в количественном, так и в качественном отношении. Самолюбие не позволяло Шимроду согласиться с этой мыслью: заслужив похвалы нескольких других любовниц, неужели он не мог утолить зуд одной ненасытной красавицы?

Прошел месяц, за ним другой. Каждое утро, покончив с одним или двумя эротическими эпизодами, Шимрод и Меланкте лениво завтракали овсяной кашей со сливками и свежей красной смородиной или, в зависимости от настроения, блинами со сливочным маслом и вишневым вареньем или медом, за которыми следовали вареные всмятку яйца с ветчиной и кресс-салатом и, как правило, полдюжины жареных на шампуре перепелок, пара запеченных в духовке, только что выловленных форелей или лосось под шубой с укропом – конечно же, со свежеиспеченным хлебом, парным молоком и лесными ягодами. Два бледных сильвана [13] готовили и подавали блюда, вовремя убирая использованные тарелки, чашки и деревянные подносы.

После завтрака Шимрод иногда направлялся в лабораторию, но чаще всего дремал часок-другой на диване, пока Меланкте бродила по лугу. Порой она сидела в саду, перебирая струны лютни и производя тихие отрывистые звуки – Шимрод не улавливал в этих наигрышах никакой закономерности, но они, судя по всему, доставляли Меланкте удовольствие.

Проведя два месяца под одной крышей со своей любовницей, Шимрод находил ее настроения столь же загадочными, как и в день ее прибытия. У него выработалась привычка искоса наблюдать за ней – с любопытством и недоверием. Эта слежка явно ее раздражала. Однажды утром она скорчила гримасу и капризно спросила:

– Ты не отрываешь от меня глаз, как птица, собравшаяся клюнуть насекомое. Зачем ты это делаешь?

Шимрод не сразу нашелся что ответить:

– Я на тебя смотрю главным образом потому, что мне нравится на тебя смотреть. Прекраснее тебя нет никого на свете!

– Никого или ничего? – пробормотала Меланкте, скорее размышляя вслух, нежели к сведению Шимрода. – Я не уверена в своей одушевленности. Не уверена даже, что я вообще существую.

Шимрод отреагировал шутливым разглагольствованием, также раздражавшим Меланкте, хотя и не настолько, насколько ее возмущали претенциозные логические умозаключения:

– Ты живешь – в противном случае ты была бы мертва, а я оказался бы некрофилом. Это не так – следовательно, с грамматической точки зрения ты представляешь собой одушевленный объект. А если бы ты не существовала, твоей одежде – этой свободной крестьянской блузе и бежевым бриджам – было бы не на чем держаться, и она валялась бы на полу. Я выражаюсь достаточно убедительно?

– Тогда почему я не отражаюсь в зеркале?

– А ты смотрела в него в последнее время?

– Нет – боюсь, что увижу что-нибудь ужасное. Или опять ничего не увижу.

– Зеркало отражает твое представление о себе. Ты не видишь свое отражение, потому что Тамурелло лишил тебя собственной воли, чтобы полностью тебя контролировать. Таково по меньшей мере мое предположение. Но ты отказываешься в этом признаться, и я не могу тебе помочь.

– Совет мужчины мне только повредит, – отвернувшись, Меланкте смотрела куда-то вдаль, поверх цветника и зеленого луга; не подумав, она, возможно, сказала больше, чем хотела сказать.

Шимрод нахмурился:

– Почему же?

– Потому что так устроен мир.

Шимрод промолчал; через некоторое время Меланкте воскликнула:

– И все равно ты за мной следишь!

– Да, слежу – с изумлением. Теперь, по крайней мере, я начинаю догадываться о том, чего ты не рассказываешь. Интересно, что еще я о тебе не знаю? Думаю, рано или поздно я разгадаю эту головоломку.

– Ты только и делаешь, что ломаешь голову! Будто весь мир помещается у тебя в голове – извращенная, мертворожденная иллюзия, созданная по образу и подобию Шимрода! Что ты на самом деле понимаешь?

– Проще всего было бы ограничиться рассмотрением вопроса о твоем присутствии в Трильде. Тамурелло прислал тебя сюда, чтобы ты меня отвлекала. Это очевидно, ты этого не отрицаешь. Не так ли?

– Ты ничему другому не поверишь, что бы я тебе ни говорила.

– Лукавый ответ! Конечно, я ошибаюсь. Ты уклоняешься, чтобы снова меня одурачить. Чему здесь удивляться? Ты уже дурачила меня раньше – теперь я хорошо тебя знаю.

– Ничего ты не знаешь, ничего даже не подозреваешь! У тебя нет ни малейшего представления о том, что на самом деле происходит. Ты умеешь только рассуждать. Даже когда мы лежим, обнявшись, я слышу, как у тебя в голове вертятся и складываются пустопорожние рассуждения!

Пораженный этим взрывом ярости, Шимрод только развел руками:

– Тем не менее я наконец тебя понял.

– Поздравляю! Неподражаемый гений! Неистощимый источник чистого разума!

– Твои представления не соответствуют действительности! Тебе пора осознать свою ошибку. С моей стороны было бы бессердечно объяснять тебе все в подробностях – особенно сейчас, когда ты сердишься. Ты победила на эротическом фронте – воплощение женственности повергло в прах ненавистное мужское господство! И с чем ты осталась после этой победы? С пустыми руками. О чем тут еще говорить?