Джек Вэнс – Хроники Кадуола: Трой (страница 6)
Уэйнесс поправила себя: перемены уже настигли Строму, и предстояли новые, еще более решительные перемены. Уэйнесс вздохнула, опечаленная неизбежностью.
Глядя в окно внутренней стены, она заметила нескольких своих приятелей, приближавшихся по узкой дорожке, прижимавшейся к обрыву. Четыре девушки и два молодых человека, все они были примерно того же возраста, что и Уэйнесс. Она открыла входную дверь – друзья ввалились в прихожую, смеясь, болтая, перекликаясь веселыми приветствиями. Все они дивились на то, как изменилась Уэйнесс.
«Ты всегда ходила такая серьезная, погруженная в тайные помыслы! Мне часто хотелось догадаться, о чем ты думаешь», – сказала Траденс.
«Мои помыслы были вполне невинны», – успокоила ее Уэйнесс.
«Слишком много думать вредно! – заявила Сунджи Боллиндер. – Начинаешь во всем сомневаться и ничего не можешь решить окончательно».
Все обернулись к Уэйнесс, и той пришлось ответить: «Это очень глубокое наблюдение; в один прекрасный день мне придется взять себя в руки и обуздать саморазрушительные мыслительные процессы».
Так продолжался разговор, полный сплетен и воспоминаний – но шестеро гостей постоянно казались отделенными от Уэйнесс какой-то осторожной формальностью, будто подчеркивая, что Уэйнесс больше не принадлежала к их окружению.
Все присутствующие, включая Уэйнесс, были насторожены тягостными предчувствиями; все то и дело посматривали на большие настенные часы. Причина опасений была проста – через несколько минут консерватор должен был выступить с заявлением, которое, насколько позволяли судить давно распространившиеся слухи, должно было повлиять на повседневную жизнь каждого обитателя Стромы.
Уэйнесс приготовила и подала друзьям горячий ромовый пунш, подсыпала в камин битумного угля. Она мало говорила – ее вполне удовлетворяла возможность прислушиваться к беседам окружающих, сосредоточенным на предстоящем объявлении. Политическая ориентация друзей ее детства становилась очевидной: Аликс-Мари и Танкред остались консервационистами; Траденс, Лэнис и Айвар стали убежденными сторонниками партии ЖМО и называли свои убеждения «динамическим гуманизмом». Сунджи, высокая и гибкая дочь ревностного смотрителя Боллиндера, вызывала у многих холодную ярость замечаниями, противоречившими общепринятым мнениям; так же, как и Уэйнесс, она не проявляла особого интереса к разговору. По-видимому, она считала, что примкнуть к той или иной стороне было бы примитивной пошлостью, и что смехотворность утверждений ее приятелей не оставляла места для серьезного обсуждения.
Траденс не понимала причин такой высокомерной отстраненности: «Разве у тебя нет никакого чувства ответственности?»
Сунджи лениво пожала плечами: «Одна неразбериха всегда более или менее напоминает другую. Для того, чтобы разобраться в разнице между неразберихами, нужен острый аналитический ум, а меня таким умом природа не наградила».
«Но если общество подразделяется на группы, подобные партии ЖМО, – обиженно возразила Траденс, – и каждая группа хорошо понимает, в чем заключается та или иная часть неразберихи, и упорядочивает понятную ей часть, тогда после объединения всех упорядоченных частей возникает единое ясное целое, неразберихи больше нет, и цивилизация празднует очередную победу!»
«Превосходно сказано! – воскликнул Танкред. – Только партия ЖМО занялась той частью неразберихи, в которой ничего не смыслит. Когда распределяли части, нуждающиеся в упорядочении, распределитель забыл их пронумеровать, а теперь, когда настало время их объединить, наступила еще бо́льшая неразбериха – кое-какие важные компоненты наспех сколоченного целого остались лишними, валяются на полу, и о них все спотыкаются».
«Какая чепуха! – фыркнула Траденс. – Кроме того, какое отношение это имеет к тому, что Сунджи отказывается участвовать в политической деятельности?»
«Подозреваю, что она просто-напросто руководствуется своими представлениями о скромности, – ответил Танкред. – Она не заявляет о своих убеждениях, потому что понимает, что в любой момент внезапное озарение может побудить ее к изменению всего мировоззрения. Не так ли, Сунджи?»
«Ты совершенно прав. Хотя в моем случае скромность носит не столь догматический характер».
«Браво, Сунджи!»
Айвар прибавил: «Безумный поэт Наварт, подобно Сунджи, был знаменит смиренномудрием. Он считал себя неотделимым от стихии, а поэзию называл стихийным бедствием».
«У меня стихи тоже вызывают такое чувство», – призналась Сунджи.
«Наварт постоянно пребывал в страстном напряжении, но во многих отношениях оставался на удивление наивным. Когда Наварт решил сочинить великую поэму, он забрался на вершину горы и обратил свой гений к небу, пользуясь облаками как каллиграфическими инструментами. Но облака унес ветер, и ему осталось только сделать вывод, что слава творца сосредоточена в процессе творения, а не в долговечности сотворенного».
«Ничего не понимаю! – раздраженно пожала плечами Траденс. – Как этот старый дурак мог манипулировать облаками?»
«Неизвестно, – сухо ответил Танкред, глубоко почитавший безумного поэта во всех его ипостасях и аспектах. – Некоторые его лучшие произведения относятся к этому периоду, так что методы, которыми он пользовался, не имеют большого значения, не правда ли?»
«По-моему, ты такой же сумасшедший, как твой Наварт!»
«Насколько я помню, он упал со скалы в погоне за козой и едва выжил», – заметила Уэйнесс.
«Смешной старикан! – откликнулась Аликс-Мари. – Что ему было нужно от козы?»
«Кто знает? – беззаботно махнул рукой Танкред. – Это еще одна из многих тайн Наварта».
Айвар взглянул на часы: «Еще десять минут. Уэйнесс знает, что происходит, но ничего не говорит».
«Тебя больше не тянет домой, в Строму?» – повернувшись к Уэйнесс, спросила Аликс-Мари.
«На самом деле нет. Я увлеклась работой, связанной с сохранением Заповедника, и у меня ни на что другое практически не остается времени».
Айвар снисходительно рассмеялся: «Ты говоришь о Заповеднике с религиозным благоговением!»
«Ты ошибаешься, – возразила Уэйнесс. – Религия тут ни при чем. Просто я люблю Заповедник. Кадуол – дикая, просторная, прекрасная планета; для меня невыносима мысль о том, что ее хотят обезобразить».
«Жизнь не ограничивается Заповедником», – несколько доктринерским тоном заметила Лэнис.
«А мне ничего никогда не хотелось сохранять, – лениво растягивая слова, заявила Сунджи. – С глаз долой – из сердца вон».
«Позвольте выступить с прокламацией! – с наигранной торжественностью воскликнул Айвар. – Кадуолу не повредит примесь цивилизации. Два или три города с приличными ресторанами, пара казино и – для меня лично – двадцатикомнатная усадьба на озере Эльджиан с проточной холодной водой и теплой прислугой из отборных девиц, окруженная тысячью гектаров садов с оградами, отпугивающими банджей и ярлапов, не говоря уже о туристах».
«Айвар! – возмутилась Аликс-Мари. – Это не смешно, это отвратительно!»
«Не вижу, почему. По меньшей мере я выражаюсь откровенно – в отличие от многих».
«Может быть. Но я, по сути дела – убежденная консервационистка в той мере, в какой Хартия применяется со всей строгостью не ко мне, а ко всем остальным, и не позволяет им вторгаться в пределы моей частной жизни».
«Каждому по двадцатикомнатной усадьбе с прислугой – это новая партийная установка ЖМО?» – наивно спросила Уэйнесс.
«Конечно, нет! – разгневалась Траденс. – Айвар проказничает».
«Ха-ха! – воскликнул Танкред. – Если жмотам оборвать павлиньи хвосты, что от них останется? Ощипанные цыплята, дрожащие на ветру!»
«Как это невежливо с твоей стороны!» – пожурил его Айвар и, повернувшись к Уэйнесс, прибавил: «Танкред – ужасный циник. Он сомневается в существовании истины, представляешь? Кстати об истине – что нам собирается поведать твой отец? Или ты твердо решила держать язык за зубами?»
«Твердо. Через несколько минут вы все узнаете».
«Но ты сама-то знаешь?»
«Конечно, знаю!»
«Все это ничем не кончится! – заявил Айвар. – Мы решительны, мы все видим насквозь и мгновенно реагируем. Эгон Тамм может спорить с нами, сколько ему заблагорассудится».
«Никаких споров не будет, – возразила Уэйнесс. – Вот увидишь».
Айвар пропустил ее слова мимо ушей: «Какую бы позицию он не занимал, правую или левую, верхнюю или нижнюю, неважно! Ему не совладать с динамическим гуманизмом!»
«Он даже не попытается узнать, в чем заключается гуманоидный динамизм».
«Динамический гуманизм – двигатель прогресса, основа философии ЖМО! Наша система взглядов гораздо демократичнее консервационизма, цепляющегося за Хартию, и сметет все препятствия на своем пути!»
«Браво, Айвар! – с не меньшей горячностью воскликнул Танкред. – Из тебя вышел бы великолепный оратор, если бы ты не болтал сущий вздор! Необходимо раз и навсегда положить конец этому вздору, и со всей серьезностью. Сколько бы жмоты не тянули жадные руки к роскошным усадьбам на озерах Эльджиан и Аманте с соблазнительными девственницами-островитянками, шлепающими босиком по паркетным полам и подающими ромовый пунш в полураздетом и уже не полураздетом виде, эти прекрасные мечты никогда не сбудутся – и почему? Потому что Кадуол – Заповедник. Неужели это так трудно понять?»
«Вот еще! – пробормотал Айвар. – Ты не гуманист, я с тобой никогда не соглашусь. Ситуация неприемлема, и с этим придется что-то делать».