Джек Вэнс – Хроники Дердейна. Трилогия (страница 2)
– Так печенья хочешь или нет? – нехотя предложил Мур.
Шальрес тревожно обернулся к склону холма, к белой громаде Башонского храма, к длинному ряду темных ниш под стеной, где устраивали убогие постели чистые отроки:
– Давай – так, чтобы никто не видел.
Спрятавшись за широкий ствол апара, Шальрес с брезгливой торжественностью натянул белые перчатки. Взяв кончиками пальцев ореховое печенье, он разжевал и проглотил его в мгновение ока, облизал крошки с губ, скорчил несколько смущенных гримас, прокашлялся, поморщил нос, выглянул из-за ствола и посмотрел на холм. Убедившись в своей безопасности, он показал величественным жестом руки, что покончил с грязными плотскими страстишками и забыл о происшедшем.
Братья отправились к зарослям кислёнки на западном конце Аллеи Рододендронов. По дороге Шальрес подчеркнуто держался поодаль от еще не прошедшего обряд очищения духовного брата.
– Сегодня вечером – схоластический конклав экклезиархов! – объявил Шальрес так, будто сообщал новость первостепенной важности. – На десерт они желают ягод. Нужно собрать столько, чтобы хватило на всех. Представляешь? Меня одного послали раздобыть уйму ягод. Рассуждают о высоких идеалах и непреклонности духа, а подъедают все дочиста – все, что подают.
– Ха! – мрачно усмехнулся Мур, вскинув голову. – Сколько тебе осталось до пострижения?
– Год. У меня уже растут волосы на теле.
– На тебя наденут ошейник, и ты больше никогда не сможешь уйти куда глаза глядят, бродить по свету. Это ты понимаешь?
Шальрес шмыгнул носом:
– Ну и что? Дерево растет и больше не может превратиться в семя.
– Тебя не тянет посмотреть на новые места?
Шальрес ответил уклончиво и раздраженно:
– Даже бродяги носят ошейники. Без ошейников – только иностранцы.
Мур не нашел возражений, но скоро спросил:
– Рогушкои – тоже иностранцы?
– Кто? О чем ты?
Мур, знавший немногим больше Шальреса, предусмотрительно замолчал.
Пройдя мимо плантации волокниц, где Мур ежедневно ухаживал за участком с двумястами бобинами, братья спустились к густым зарослям ягоды-кисленки. Остановившись, Шальрес обернулся к святилищу на холме:
– Значит, так. Обойди кусты и собирай внизу, а я начну отсюда. Если что, из храма увидят: все делается, как положено. Непременно надень перчатки! Это минимальное, необходимое требование – не злоупотребляй моим благорасположением!
– А что, Оссо придумал еще какие-то требования?
– Он всегда что-нибудь придумывает. Нужно собрать не меньше двух полных корзин, так что поторопись. Не забудь про перчатки! Хилиты чуют женский дух, как обычный человек чует дым пожара – и реагируют так же.
Спустившись до нижнего края зарослей кисленки, Мур прошел чуть дальше, чтобы взглянуть на табор музыкантов. В этом году приехала многолюдная труппа в семи фургонах, раскрашенных символическими цветными орнаментами. Голубой цвет означал беззаботность, розовый – невинность, темно-желтый – санушейн[5], серо-коричневый – техническое мастерство.
В таборе занимались повседневными делами – носили корм и воду тягловым животным, нарезали овощи в походные котлы, сушили выстиранные накидки, выбивали пыль из одеял. В целом, музыканты вели себя гораздо беспечнее, живее и экспансивнее хилитов – здесь преобладали грубоватые, несдержанные интонации и вычурная, часто неожиданная жестикуляция. Смеясь, музыканты закидывали головы. Даже самые угрюмые и замкнутые недвусмысленно выражали хроническое раздражение красноречивыми позами. На задних ступенях фургона сидел старик, подгонявший новые колки к изогнутому грифу небольшого хитана. Рядом мальчик не старше Мура практиковался в игре на гастенге, повторяя пассажи и арпеджио. Старик время от времени поправлял его краткими ворчливыми замечаниями.
Мур вздохнул, отвернулся и стал подниматься по склону к ягодным зарослям. Впереди из-за кустов проглядывало светло-каштановое пятно. В зарослях кто-то шевелился – шелестели потревоженные листья. Мур замер, осторожно приблизился. Всматриваясь в листву, он обнаружил девочку лет одиннадцати, удивительно ловко и быстро собиравшую ягоды, сыпавшиеся в висящее на локте лукошко.
Возмущенный вторжением на свою территорию, Мур решительно направился к нарушительнице, споткнулся о торчащий петлей корень и с треском повалился на колючую кочку ведьмовника. Девочка бросила испуганный взгляд через плечо, уронила корзину, подобрала юбку и припустила, не разбирая дороги, через заросли кисленки. Чувствуя, что свалял дурака, Мур поднялся на ноги и растерянно смотрел вслед удиравшей девчонке. Вообще-то он не собирался ее пугать – но что сделано, то сделано! Теперь у нее все ноги в царапинах. Так ей и надо! Нечего тут делать, в ягоднике хилитов! Мур подобрал брошенное беглянкой лукошко и со злорадной сосредоточенностью пересыпал его содержимое себе в корзину. Вот и десерт для конклава!
Засунув перчатки в карман, он еще некоторое время собирал кисленку, постепенно поднимаясь по склону. Наконец Шальрес позвал:
– Эй! Где ягоды? Опять отлыниваешь?
– Вот, смотри, – отозвался Мур.
Шальрес заглянул в корзину, подчеркнуто не замечая того, что Мур не надел перчатки:
– Гм. Неплохо. Даже странно. Ну что же, давай сюда – можно сказать, я собрал все, что нашлось… Прекрасно. Ах да, перчатки! Слишком чистые. – Шальрес надел перчатку, раздавил ягоду пальцами: – Так-то оно лучше. Смотри, никому ни слова. Он угрожающе нагнулся, приблизив тощее костлявое лицо к лицу Мура: – Помни – когда ты станешь чистым отроком, я уже буду хилитом. Тогда не рассчитывай на поблажки! Я-то знаю, куда ветер дует! – Шальрес повернулся и поспешил к храмовому холму.
Мур решил собрать еще кисленки для матери – просто чтобы чем-нибудь заняться. Естественно, половина ягод попадала не в корзину, а к нему в рот. Его смутное ожидание скоро оправдалось – ниже по склону появилась бледно-каштановая кофта бродячей девчонки. Убедившись в том, что она его заметила и не боится, Мур медленно двинулся навстречу. Девчонка и не подумала убегать – а, наоборот, быстро подошла к нему. Лицо ее раскраснелось от злости:
– Эй ты, выкормыш извращенцев! Шарахаешься по кустам, заграбастал мои ягоды! Где они? Отдавай сейчас же, а то уши оторву, даром что растопыренные!
Слегка ошарашенный таким обращением, Мур старался сохранить невозмутимость, подобающую ученику хилитов:
– Ты чего обзываешься?
– А как еще тебя называть? Вор несчастный!
– Сама ты воровка – ягоды не твои, а хилитские!
Девчонка раздраженно взмахнула руками и топнула ногой:
– Ха! Еще ты будешь рассуждать, кто тут вор, а кто не вор! Все равно давай ягоды – какая разница? – Выхватив корзину у Мура из рук, она с подозрением заглянула внутрь и недоуменно спросила: – Это все, что я собрала?
– Было больше, – с достоинством признал Мур. – Остальное взял духовный брат. Не обижайся – ягоды подадут на конклаве хилитов. Забавно, однако! Хилитам придется вкушать пищу, оскверненную женщиной!
Девчонка снова разозлилась:
– Ничего я не оскверняла! За кого ты меня принимаешь?
– Тебе, наверное, невдомек, что…
– Ничего не знаю и знать не хочу! Слышали – и про хилитов твоих, и про их мерзкие штучки! Накуриваетесь всякой дрянью и бредите развратными снами. Более дурацкой секты мир не видел!
– Хилиты – не секта, – наставительно возразил Мур, повторяя слышанное от Шальреса. – Всего я не могу объяснить, потому что я еще даже не чистый отрок и научусь полностью подчинять порочное животное начало только через три-четыре года. Но хилиты – единственный духовно независимый и высокоразвитый народ на Дердейне. Все остальные живут эмоциональной жизнью. Только хилиты способны вести абстрактное, интеллектуальное существование.
Девчонка нагло расхохоталась:
– Молокосос! Что ты знаешь о других народах? Ты от избы-то своей не отходил дальше, чем на двести шагов!
Уязвленный Мур не мог опровергнуть это утверждение:
– Все равно, я многому научился от гостей, отдыхающих в хижине матери. А еще мой отец был музыкантом – да будет тебе известно!
– Неужели? И как его звали?
– Дайстар.
– Дайстар… Пошли в табор! Я тебя выведу на чистую воду. Узнаем, что за музыкант был твой отец.
Сердце Мура заколотилось, он отступил на шаг:
– Я не уверен… что мне нужно… знать.
– Почему нет? Струсил?
– Ничего я не струсил! Я хилит, а поэтому…
– Понятно, понятно – тогда пошли.
На непослушных, порывающихся пуститься наутек ногах Мур последовал за бродяжкой, лихорадочно придумывая убедительный повод отказаться от приглашения. Девчонка обернулась с дерзкой, вызывающей ухмылкой. Мур наконец разгневался. Ах, так? Значит, его считают лжецом? Значит, принимают за безродного ублюдка? Теперь его ничто не остановит… Они спустились в табор.
– Азука! Азука! – позвал женский голос. – Где ягоды? Давай сюда!
– Ягод нет! – с отвращением заявила Азука. – Вот этот паршивец их украл и спрятал. Вздуйте его, чтоб неповадно было!
– Что такое? – Женщина подошла ближе. – Ты ягоды принесла или нет?
Капризно-обвинительным жестом девчонка передала ей почти пустую корзину:
– Я же говорю – поганец их присвоил. Да еще хвастается, что отец его был музыкант – Дайстар какой-то.
– А почему нет? Музыканты не люди, что ли? Все мужики одинаковы – обрюхатил и смылся. – Наградив Мура легким подзатыльником, она добавила: – Твоя матушка, видать, женщина аккуратная, записи ведет.