Джек Уильямсон – Болеутолитель. Темное (страница 7)

27 сентября, ночь. Медсестры и врач пытались электрошоком вернуть к жизни его сердце, но он умер. Хейд знал это, чувствовал всем существом. Но плакать не мог.

На экране телевизора, находившегося тут же в посттравматическом отделении, телевизора, который Винс Дженсен только что смотрел, шла премьера полицейского фильма. Действие происходило в 1963 году.

Во сне, как и наяву, Хейд слышал песню Дэла Шеннона:

Гляжу, как люди в самолетах улетают, Одни — живут, другие — умирают, И удивляюсь…

Другие умирают. Другие умирают. Другие.

Он, наконец, понял, что необходимо сделать. Тебе суждено сделать это, прошептал ему на ухо тот человек посреди священного огня. Показал целительную силу, которая дремала в нем, Фрэнсисе Мадсене Хейде. До этого самого дня. До 27 сентября

1988 года. Года Господа Нашего.

Сын призван исцелить Отца.

Иисус плакал.

Он может спасти своего бога.

Сон прервался.

Если то, что он делает, угодно Отцу, то почему ему было так плохо после Куч-стрит? Почему его рвало? Почему?

Сон вернулся.

Хейд бросился к окну, выходившему на Оук-стрит, и уставился в небо, которое давно уже убило все звезды. В этом грязном небе он разглядел черноту лица бродяги-картежника и обманное мерцание.

Он услышал шумп-шумп-шумп аппаратуры ЭКГ, ЭМГ или какие там еще должны быть буквы — это дядя Винс опять стал подавать сигналы. Машина вдруг остановилась, и Хейд почувствовал запах паленого мяса и сгоревших волос. Он тихо закричал прямо в лицо своему отражению в стекле, обрушивая кулаки на бетонный подоконник.

Лицо бродяги приближалось к нему, звучал невнятный шепот. Обманное мерцание превратилось в заговорщицкое подмигивание. Бродяга предупреждал, что исцеление сначала приносит боль… Хейд понял.

Он понял это после того, как сломал указательный палец и ощутил боль, чудесную, приносящую радость, и понял, что его Отец, его Бог, будет жить. Благодаря ему Он будет жить.

Но он хотел быть уверенным. Он сломал вторую руку, жестко проскреб ногтями и костяшками пальцев по кафелю стены, пока острые кусочки не стали забиваться ему под ногти.

Когда он принялся неистово скрести головой о подоконник и бетонная поверхность покрылась кровавыми следами, к нему бросилась медсестра и обхватила сзади, прижав его трясущиеся руки к бокам.

Хейд кричал вместе с Дэлом Шенноном: Одни живут, другие умирают, а я удивляюсь закричал Хейд я могу исцелить телевизор он весь в крови Почему Почему Почему Почему Почему… Выблевывая кусочки своих ребер и плача от восторга, он увидел как две медсестры приветствуют друг друга ударом высоко поднятых ладоней; при этом одна из них, держащая в руке пластиковую клизму, по неосторожности пачкает ладонь другой дерьмом пока еще живого пациента. Дэл Шеннон перестал петь, обе сестры смеялись, а врачи хлопали друг друга по спинам.

Хейд поднял глаза и увидел четкие циклы амплитуд на экране аппаратуры ЭКГ.

Снаружи ему подмигнула ночь.

Ливелл Фигпен имел избыточный вес, это уж точно. 26 лет назад в нем было 15 фунтов и с тех пор он непрерывно набирал вес. Его прозвали Чабби Лав из-за его предпочтений в женской красоте. Увидев крупную девицу, он подталкивал локтем Майка Серфера или еще кого-нибудь, намекая, что она подарит ему вечером аппетитную пышненькую любовь.

Чабби, как и другие, не брезговал рыться в мусорных баках. После закрытия «Макдональдса» на Рэндольф-стрит, в его кружке звенело мелочи на три доллара и двенадцать центов. По дороге домой, к «Сан-Бенедиктин-Флэтс», он рассчитывал немного порыться в помойках.

Появившись на булыжной мостовой Куч-стрит, которая с обеих сторон была уставлена зелеными и серыми мусорными баками, он начал свои поиски с первого попавшегося бака. Тут он увидел черный портфель, прислоненный к одному из маленьких баков. Нагнувшись вперед, что само по себе было маленьким подвигом, потому что нижняя часть туловища Фигпена выглядела так, как будто он прятал под шортами надувную камеру, он увидел мужчину в костюме-тройке, который мочился на стену, опершись на нее обеими руками.

— А я-то думал, что парней в такой клевой одежке развозят по домам лимузины с сортирами.

Чабби не мог оставить без комментария действие, которое сам редко позволял себе делать на улице.

— Ну-ка, отвали от него, — ответила «тройка», имея в виду портфель.

— Да я просто мимо проходил. Прими таблеточку от простуды, братишка.

— Я тебе не братишка.

Но Чабби не слушал, поскольку его внимание уже привлекло пустое инвалидное кресло на колесах.

Для уличного бродяги кресло на колесах ничуть не хуже магазинной тележки, поскольку в нем тоже можно перевозить свои пожитки.

Чабби услышал, как парень за спиной застегнул зиппер, но все его продолжал по-прежнему сосредоточенно разглядывать кресло. Он мог бы поставить кружку для милостыни между ног, когда будет сидеть, а когда будет идти, может ставить на сиденье сумки с вещами.

Прогремела электричка с Лейк-стрит, как всегда в зимние месяцы особенно громко и печально. На кресле не было ни единого пятнышка. Карточка с пластиковым покрытием гласила:

«ЭТО КРЕСЛО ПРИНАДЛЕЖИТ РЕДЖИ ГИВЕНСУ».

Чабби где-то уже слышал это имя, может быть, это — приятель какого-то приятеля. Впрочем, такое воспоминание легко прогнать прочь; кто бы он ни был, этот Реджи, но теперь кресло принадлежит Чабби.

Плюхнувшись на сиденье, он обнаружил, что хотя в кресле и тесновато, но дышать можно. К тому же бедра так врезались в подлокотники, что пристегиваться не было необходимости.

Что-то прилипло к правому ботинку. Жвачка, наверное. Чабби заглянул вниз, подняв правую ступню насколько смог.

К подошве прилипла игральная карта. Бубновая дама, со слегка загнутым уголком.

Чабби выкинул ее и покатил по улице.

Проснувшись, Хейд обнаружил, что чувствует себя намного лучше. Он все еще сидел на толчке.

Доктор Брунидж часто говорил ему, что сны имеют символическое значение. Кое-что ему стало ясно и из нынешнего сна. Восторг всегда предваряется болью. Пока рука Отца направляет его, он научится исцелять, не испытывая приступов рвоты. Отец говорил, что единственное верное средство — искать д у ши, по-настоящему жаждущие исцеления.

Завтра он начнет поиски бородатого мужчины, которого видел выезжавшим в инвалидной коляске из стриптизного заведения.

Глава 5

— Эй, кто-нибудь видел Реджи? — Колин Натмен еще раз взглянул на стенд регистрации. — Квартплата набегает. И судя по всему, он уже два дня не берет почту.

— Ну ты ведь его знаешь, — отозвался Майк Серфер своим дребезжащим голосом. Даже если он прижимал шунт двумя пальцами, слова его порой напоминали звук сыплющихся мраморных шариков.

— Точно, — подтвердил Светлячок Вилли из-за биллиардного стола с подпиленными ножками. — Он иногда шляется где-то по три-четыре дня. Но только ты подумаешь, что он уже ушел под землю, как он выскочит неизвестно откуда.

Серфер подкатил к одному из трех цветных телевизоров, стоявших в холле. Там находилось еще двое обитателей Марклинна: бородатый писатель по кличке Зуд, прозванный так, потому что вечно что-то судорожно записывал на листе бумаги, прикрепленном к его приспособлению для ходьбы, а еще — Вильма Джерриксон, седовласая женщина, которую почти все звали Бабулей.

— Если увидите его… — крикнул Колин в сторону Серфера.

— Я ему скажу, — бросил Серфер через плечо.

— Я тоже, — произнес Вилли, перебирая шары и надеясь найти партнера.

Зуд и Бабушка были увлечены просмотром сериала «Чирс» и ничего не ответили.

«15.11.88 — Время, посмотри, что со мною стало, говорилось в песне. Пол Саймон был прав. Это смутная тень зимы. Спросите у моего долбаного тела. Болит, как у Христа на проклятом дереве. Помню, как в детстве я смеялся над Железным Дровосеком, который выпрашивал у девочки масленку. А теперь также ноют и мои бедные плечи, как будто они сделаны из ржавых металлических частей, и какого хера я пытался шевелить ими вообще?

Достоинство? В чем? Кого я хотел удивить?

Проходя мимо „Мидлэнд-Билдинг“ на Эдалес-стрит, я увидел полицейского регулировщика, уже немолодого. Наверное, инспектор попался на взятках и в качестве наказания понижен в должности на несколько месяцев.

Я завидую копам. Хотел бы я быть таким же здоровым, чтобы одеть форму и значок. Завидую не как преданным и сытым псам. Нет. Думаю, дело в том, что копы — неотъемлемая часть улицы, где я как раз чувствую себя на месте. Куда я лучше всего вписываюсь. Если бы я жил на улице, то был бы в ладу с самим собой.

Я положил на спину „минеральный лед“. Он не пахнет, как мазь „Бен Гей“. Пару недель назад тот испанец нюхал воздух, как пес, под своими противными усиками. Он еще сказал мне: „Приятель, от кого это тут воняет, не знаешь?. Кто это так плохо пахнет?“

Как мне хотелось плюнуть ему в рожу, ублюдку проклятому.

А еще больше, чем копам, я завидую инвалидам в колясках на углах улиц. Ребятам вроде Джона и Слэппи, которым я всегда бросаю четвертак, если у меня есть. Потому что они честно показывают свои недостатки, и даже самые безмозглые из прохожих понимают их боль.

Интересно, вот такие люди, как Лори Данн, который убил малыша-дошкольника, или тот парень, которого газеты назвали „Американская Мечта“, что носится вокруг с колпаком для чайника вместо кепки и не дает людям мусорить — интересно, такие, как они, делают плохое или хорошее из-за того, что их мучают хронические боли и им больше не в чем разрядиться?