Джек тени – Последний рубеж (страница 4)
Милан чувствовал, что ему нанесли удар в одном из самых изысканных и тихих мест: виа Палестро, в двух шагах Дуомо, на другой стороне улицы – только что пробудившиеся весной сады Порта-Венеция (спустя несколько лет их назовут именем Индро Монтанелли), Музей естественной истории и Планетарий, виднеющийся за воротами.
На виа Палестро, 20, находился твой офис. Когда ты был в Милане, то всегда ходил до него пешком, выходя из квартиры на корсо Венеция, 38. В таких случаях обычно говорят: «Это было ничем не примечательное утро». Прошло немало времени, прежде чем я решилась взять в руки газеты и выдержать все, что там написано. Когда это случилось, я с удивлением поняла, что эти вырезки до сих пор причиняют мне боль: яд тех часов все еще бродит во мне.
У меня перед глазами страница газеты. Она датирована двумя днями после убийства. В ней приводится свидетельство швейцара на виа Палестро, синьора Джузеппе Онорато: «Возле кровати бутылка с капельницей, одеяла натянуты до подбородка, выдержка железная». Швейцар рассказывает с больничной койки госпиталя Фатебенефрателли, где его днем и ночью охраняет карабинер в штатском. «Любой, кто решил убить такого известного человека, как Маурицио Гуччи, вполне может прийти сюда и заставить замолчать неудобного очевидца. Первые шаги следователей зависят от памяти главного свидетеля».
Как бывший сержант, он запомнил каждую деталь. «Я занимался уборкой листвы. Было, кажется, около 8:30. Дверь еще не была открыта. Я увидел, как по лестнице поднимается доктор Гуччи. За ним вошел человек и выстрелил. Он приехал на зеленой машине, возможно, [Renault] Clio, с сообщником за рулем. Автомобиль был припаркован перед зданием. В 8 часов утра убийца уже был на месте».
Киллер выстрелил дважды, не сказав ни слова. Выстрелил даже в швейцара. Онорато, которого ранили в руку, описал его так: «Около 45 лет, рост примерно 170 см, короткие черные волосы, смуглая или, возможно, загорелая кожа. Круглые глаза, высокий лоб и маленькие уши. Крепкий парень в куртке бежевого цвета, светлом джемпере и темных брюках. У него был автоматический пистолет с большим глушителем». 32-го калибра, как мы узнаем позже.
Рядом с этой статьей еще одна с трагикомическим названием
Говорят, дьявол кроется в деталях. Возьмем слово «вдова»: если обратиться к словарю, это женщина, у которой умер муж. Если умирает бывший муж, он не оставляет вдову – он оставляет бывшую жену. Невеста, переживающая смерть жениха, – это несчастная женщина, а не вдова. Но это все смысловые мелочи, которые затмевают собой обретающую форму мелодраму с ее шаблонами и клише. Вот богатый бизнесмен с беспорядочными связями, вот загадочное преступление в мире элиты, вот «она», «другая», «бывшие», уже воюющие за то, чтобы завладеть тем, что осталось от «него». Сработал морализаторский прием, подтверждающий худшие предрассудки, это можно прочесть между строк: пространство, в котором произошло преступление, полно шика и лоска, но напрочь лишено человечности. «Труп востребованного мужчины только что поступил в морг» (цитата из статьи), и трагедию уже обратили в шутку.
На фото, иллюстрирующем вторую статью и эмоционально усиливающем новость, изображена Паола Франки. «Другая женщина», в слезах, на месте убийства, куда она прибежала, как объяснит позже, чтобы узнать новости о тебе. Подруга напугала ее, сообщив об аномальном скоплении народа у дома № 20. Твоя невеста, женщина, с которой ты прожил всего несколько месяцев в квартире на корсо Венеция, дом, который журналисты описали в деталях: «роскошная обстановка, изысканно собранная Гуччи, как пазл по кусочкам, восхитительная коллекция сине-белой керамики из Древнего Китая, старинный бильярд, паркет, специально заказанный в Санкт-Петербурге…» – Паола увековечена в этом образе. В нескольких шагах от места «казни», немного в стороне, но в пределах досягаемости фотографов, она прячет свои слезы под солнцезащитными очками, пока ее обнимает близкий друг. Образ сопутствующей жертвы, второй после главной – тебя. Образ или изображение женщины, чья жизнь резко потеряла смысл после смерти партнера. Символ сожительницы без правовой защиты, брошенной на произвол судьбы. Объект обиды бывшей жены…
Стереотипы, клише, но коллективное воображение всегда было без ума от этого мусора. Ему нужна женщина, которая противостояла бы другой женщине. Добро (блондинка, новая любовь) и зло (брюнетка, бывшая). Белое и черное. Нелегко говорить тебе об этом, касаться этой стороны твоей личной жизни. Но я должна это сделать. Сегодня я зрелая женщина, и знаю, что одни отношения могут кончиться, а другие – завязаться и стать только сильнее. Жизнь непредсказуема. Ваш развод, если говорить о причинах сердечных (столь важных для тебя и для меня), касался только вас двоих. Я не говорю, что не страдала из-за этого в детстве. Но потом я поняла, что не имею права осуждать тебя (тем более выносить приговоры) за то, что ты разворошил семейное гнездо. Мы можем примерить на себя роли жены, мужа, родителя, но под ними мы голые, просто обычные смертные люди. Понять всегда лучше, чем осудить. В общем, я бы тоже приняла «других женщин». Когда я произношу резкие слова о Паоле Франки, во мне говорит не обида уязвленной дочери, а рассудительность женщины и матери.
В тот проклятый день, 27 марта 1995 года, ужас и абсурд боролись за то, кто окажется в центре внимания. Первый, ужас, уже забрал тебя и разверз бездну перед моими глазами. Второй, абсурд, проявлялся в два этапа.
Первое проявление случилось через несколько часов после убийства и возникло у дверей квартиры на корсо Венеция. Именно этот момент попадет в новости, адаптированный специально под скандальный формат «войны между бывшими» как «выселение сожителя». На самом же деле синьора Франки спокойно покинет это помещение 17 июля, спустя почти четыре месяца, и вернется в свою квартиру на виа Виттор Пизани, где она периодически оставалась и во время совместного с тобой проживания.
Алессандра была в отчаянии, как и я. Из всех непреложных фактов, которые у нас были до недавнего времени (впрочем, все они были хрупкими, ведь мы типичные дочери разведенных и конфликтующих родителей), остался только один: мы больше никогда тебя не увидим. В квартире в Галерее Пассарелла не было ничего твоего: ты жил в другом месте. Твои вещи, те, что дети тоже считают немного своими, были в Санкт-Морице или на корсо Венеция.
Алессандра и адвокат Пьерджузеппе Пароди вышли и направились к корсо Венеция.
Моя мать осталась дома, лишь попросив Пароди сопровождать сестру. Мы не знаем, думала ли она о том, чтобы свести счеты с соперницей. Но то, что она не поехала с дочерью, – факт. Как и то, что из гордости она никогда не постучала бы в дверь сожительницы бывшего мужа. Третий, и последний, факт – она знала, что, как бывшая жена, не имеет права выгнать Франки из дома, ни тогда, ни потом. Но мы не знаем, какие мысли роились в ее голове. Я уверена, что Алессандра думала только том, чтобы «вернуть» тебя: иметь что-то твое, что-то, что напоминало бы о тебе, что-то, что пахло бы тобой, твоим парфюмом, что-то, что могло бы заменить тебя – иногда человек просит невозможного – и привязать к себе в тот момент навсегда.
На корсо Венеция их приняла незнакомая женщина: Франки так и не появилась. Желание Алессандры смутило ее. Незнакомка огляделась и на подлокотнике кресла в холле заметила твой белый джемпер.
Твои шкафы ломились от рубашек и нарядов. Коллекции часов (твои любимые – прямоугольные с двумя маленькими циферблатами) и булавок для галстуков. Десятки пар очков. Все исчезло. Пусть расчетливые умы думают о продажной стоимости этих «ценностей»: они правы, но они должны обращаться не к нам. Вещь – ничто и в то же время все: это след, свидетельство, доказательство существования. Сегодня мне было бы приятно, если бы один из твоих шарфов обнял меня. Было бы приятно увидеть твое любимое пальто на плечах моего мужа. Обнаружить твои галстуки рядом с улыбкой моего сына, когда он станет достаточно взрослым, чтобы оценить их. Вновь стать той девочкой, которая играла с тобой в футбол, заботливо складывая твою футболку. Думать о тебе каждый раз, проверяя время, и видеть твое запястье.
Кроме джемпера от тебя мало что осталось. Среди найденных вещей был кожаный портфель Gucci, с которым ты обычно ходил в офис. В то утро он тоже был с тобой. Его сначала забрала полиция, а затем сохранил человек, который очень любил тебя, и поэтому спас от варваров. Фабио Франкини Бауманн, твой адвокат, твой самый близкий друг, передаст его мне много лет спустя со словами: «Теперь ты готова открыть его».
Даже сегодня, когда смотрю на портфель, меня охватывает дрожь. Это словно вспышка: я вижу всё, собранное в один кадр. Всё. Я стою у окна в то утро, в пузыре боли и неверия. Семейный переполох за дверью моей комнаты. Сообщения в новостях. Обрывки наших встреч, словно снимки, которые взрываются и разлетаются по комнате. Но прежде всего твоя фотография, твое безжизненное тело, лежащее в холле здания на виа Палестро… «на одной руке покоится голова, а другая рука сложена под телом, будто ты спишь»[5]. Эта проклятая фотография, которую газеты, не стесняясь, публиковали тысячи раз – черно-белую и цветную, всех размеров, – и которую продолжают легкомысленно публиковать до сих пор. Как снимок, сделанный на съемках фильма. Она останется самым уродливым шрамом, выжженным в сознании 14-летней девочки, которой я тогда была, и остается до сих пор в голове женщины, которой я стала.