Джек тени – Последний рубеж (страница 12)

Алессандра почти всегда была в Лугано (она поступила на экономический факультет), я же ходила в старшую школу в Милане и больше была вовлечена в судебные дела. Выбор юрфака после окончания школы был так же очевиден для меня, как покупка костюма своего размера. С самого начала я хотела разобраться в итальянской правовой системе, чтобы помочь своей матери. Поэтому вечера, как на работе, я проводила в офисах адвокатов Гаэтано Пекореллы, Андреа Фареса и Джованни Мария Дедолы. Я внимательно слушала их вопросы, изучала их методы, пыталась уловить их линию защиты. На улице мне приходилось остерегаться журналистов, фотографов, камер. Арест Патриции вновь открыл архивы, а газеты начали штамповать фотографию твоего безжизненного тела, лежащего в подъезде на виа Палестро. Я никогда не забуду, как впервые увидела это фото. Может, сегодня в редакциях к этому относятся с большим пониманием и испытывают даже некую неловкость, но тогда размещение на газетную полосу дочерей жертвы – несмотря на то, что одна из них несовершеннолетняя, – не задевало ни совесть, ни этику.

11 мая 1998 года, после 16 месяцев тюремного заключения матери, в Милане начался судебный процесс по делу о твоем убийстве. 20 октября прокурор попросил о пожизненном заключении для нее и ее сообщников. Бабушка не пускала нас с Алессандрой в суд, чтобы оградить от пагубного влияния падкой на сенсации прессы. Но нам пришлось столкнуться и с другими формами насилия, например, с предательством многих из тех, кого Патриция считала своим близким окружением.

Я говорю о тех прихлебателях, кто использовал любую возможность присоединиться к поездке за наш счет или занять комнату в одном из наших прекрасных домов на побережье или в горах. «Все включено» – очень привлекательная опция даже для более чем обеспеченных людей. Эта изысканная миланская буржуазия, вечно загорелая под черным солнцем лицемерия. Теперь она повернулась спиной к нашей матери. Самые голодные на банкетах, которые устраивали Патриция и Маурицио, бежали первыми, без оглядки. И первыми сплетничали, потому что трусость хорошо растет рядом с приспособленчеством, как помидоры, которые, говорят, хорошо растут рядом с луком…

Это уже произошло на твоих похоронах. Через неделю после стрельбы на виа Палестро знаменитый «миланский мир моды» и остальной так называемый «элитный Милан» (политики, менеджеры, промышленники) проигнорировали церемонию, организованную в церкви Сан-Карло. На следующий день газеты удивлялись тому, что событие прошло без участия представителей светского общества. Рядом с гробом, усыпанным белыми розами, стояли твоя жена («бесстрастная под черной вуалью[10]») и твои дочери («Алессандра и Аллегра, разрываемые неудержимыми рыданиями, которые невозможно было скрыть под солнцезащитными очками»). Журналисты зафиксировали выпад подруги семьи, Адрианы Бруно: она обвиняла город, который часто посещал Гуччи в золотые времена. «Позор, они побоялись даже некролог написать, – заявила Адриана в интервью газете La Repubblica. – Они боятся, что их привлекут, будут фотографировать и допрашивать следователи. Маурицио был добрым и милым человеком, он нечасто посещал модные мероприятия, но я помню, как много людей собиралось на его вечеринках в особняке Санкт-Морица – здесь я никого не вижу».

В церкви было около трехсот человек, окруженных объективами фотоаппаратов и камер, ищущими знакомые лица. Бывшие одноклассники Алессандры. Водитель Луиджи Пировано. Незнакомка кладет на гроб букет полевых цветов. Те, кто их знает, замечают Кикку и Камилло Оливетти; нефтяника Беппе Диану; Уильяма Фланца, президента американского подразделения Gucci; адвоката Таттла, прилетевшего в Милан из Вашингтона. Журнал People прислал на похороны двух репортеров. Дон Мариано Мерло, приходской священник Сан-Карло, сравнил тебя с библейским Авелем: «Мы приветствуем здесь Маурицио Гуччи и многих Маурицио, погибших от рук многочисленных Каинов». Дрожь пробирает при мысли о предупреждении, заложенном в этой параллели: семейные преступления… За неимением более сенсационных подробностей газеты задержались на громоподобном падении одного из трех венков из роз и лилий, возложенных на гроб.

Богатство и подлость – можно сказать, вывернутое наизнанку название комедии[11] Эдуардо Скарпетты. Бегство и злословие. «Великая дружба» недавнего времени таяла, как снег на солнце. Рядом с Патрицией остались единицы. Среди них Франка Джервази, женщина, с которой моя мать была близка на протяжении многих лет, и Ренато Верона, ее партнер, восхитительный человек необычайной нравственной глубины. Ренато будет отправлять Патриции в тюрьму письмо за письмом, а еще букеты голубых роз на День святого Валентина. На суде он скажет о ней как о женщине «ранимой и неспособной на ненависть». Именно Ренато платил Ауриемме от имени нашей матери три миллиона лир[12] в месяц. «Патриция, – объяснял он судьям, – чувствовала себя в моральном долгу перед ней».

Вокруг нашей матери образовался вакуум. Сильвана воспользовалась ситуацией, осознав, какую возможность ей предоставила эта цепь несчастий. От бухгалтерии семейного ресторана до управления нашим имуществом шаг был небольшой, трудности – внушительными, но амбиции и отсутствие угрызений совести позволяли с легкостью преодолевать препятствия.

Мне было 16 лет, и сразу после ареста моей матери в дело вмешался швейцарский орган по делам несовершеннолетних, назначив опекуном адвоката Гвидо Ладзарини. Незнакомый семье, но известный в Швейцарии юрист. Помимо защиты имущества, законом была предусмотрена и родительская защита: кто может быть лучше бабушки? Но швейцарские судьи не знали, с кем имеют дело. Вскоре Сильвана пролезла и в сферу экономической опеки: именно она решала, как тратить деньги, что мне можно делать, а что нельзя, куда и с кем ходить, какую одежду покупать. Алессандра оставила ей доверенность на управление своим счетом, но она была в Лугано на учебе, вне зоны ее досягаемости, а я – под ее присмотром и непосредственным контролем. Сильвана чувствовала себя сильнее с каждым днем, она жила реализацией своих самых сокровенных и тайных желаниях.

На судебном заседании (одном из немногих, на которых мы присутствовали: тогда это была единственная возможность увидеть нашу мать за пределами тюрьмы) мы познакомились с Сарой Гэй Форден. Американская журналистка, автор книги «Дом Гуччи», подзаголовок которой гласит «Сенсационная история убийства, безумия, гламура и жадности». По ее мотивам – так, по крайней мере, говорят – снят фильм Ридли Скотта. Я помню ее как милую, заботливую женщину, которая подходила к нам во время некоторых заседаний. С выходом ее книги я узнаю истинную причину такого пристального внимания: она собирала конфиденциальные сведения и другие материалы для своей «сенсационной» истории, которую писала.

3 ноября 1998 года мы остались дома. О приговоре суда первой инстанции узнали из новостей, в которых даже показали отрывок из последнего заявления нашей матери. Председатель четвертой секции Миланского суда присяжных Ренато Самек Лодовичи обратился к ней: «Синьора, подойдите ближе к микрофону, чтобы все вас слышали. Скажите нам, что вы хотите сказать суду в качестве последнего слова». И тогда моя мать в ярости заговорила: «Альдо Гуччи всегда говорил мне одну вещь: «Никогда не пускай в свой курятник лису, даже дружелюбную. Рано или поздно она проголодается». Теперь, после 22 месяцев почти полной изоляции, я долго размышляла и поняла, что «миллиарды», «богатство» и «власть» были самыми популярными словами в устах Пины Ауриеммы, и за ними скрывалось желание насладиться всем этим с моей помощью. Я была наивна до глупости. Оказалась вовлеченной в это дело против своей воли и категорически отрицаю – и буду отрицать всегда, – что была соучастницей». Затем с вызовом обратилась к прокурору Карло Ночерино, который просил для всех пятерых обвиняемых пожизненного заключения: «Единственное, что способно бросить тень печали и опустошить мою душу, – этот позорный процесс, еще более ужасный потому, что делает меня главным действующим лицом в убийстве отца моих дочерей. Я закончила».

Эта речь была портретом моей матери. Другие обвиняемые держались иначе. Орацио Чикала, водитель, принес «искренние извинения тем, кто любил доктора Гуччи и господина Онорато» (швейцара здания на виа Палестро, раненого во время засады). Ивано Савиони, исполнитель убийства, попросил «прощения у дочерей Гуччи» и закончил тем, что он «в ужасе от того, что произошло». Адвокаты настоятельно советовали Патриции быть спокойнее, избегать пренебрежительного тона. Но она не послушала их и поступила по-своему. Она, как всегда, пошла в атаку. В самый серьезный момент она подняла ставки до предела и поставила на кон все, включая себя. Патриция не опустила голову перед судом, наоборот – гордо подняла ее и набросилась на своего обвинителя.

Тогда я не совсем понимала подобное поведение, но расценила его как признак силы, сопротивления. Пережитое заставило меня изменить точку зрения: это были своего рода приступы – конвульсии плача, спазмы ярости, – похожие на те, что испытывают дети, которых охватывает неконтролируемый страх, либо из-за того, что они провинились, либо потому, что чувствуют себя непонятыми. Избыточные и саморазрушительные мольбы о помощи: чрезмерная реакция должна побудить наделенных властью к состраданию, отмене наказания и завершению конфронтации объятиями примирения и забвения. Кто знает, насколько бессознательно, но Патриция делала то же самое: когда ей было страшно, она бросалась в пустоту, чтобы найти спасение, чтобы получить подтверждение, что ее, несмотря ни на что, любят.