Джек тени – Формула огня (страница 17)

— Ювелирная работа, мастер Гимли, — одобрительно сказал я. Старый гном только хмыкнул в бороду, но я увидел, как блеснули его глаза.

А дальше в дело вступали орки. Как только пыль оседала, они, с гортанными криками, набрасывались на обломки. Эти зеленокожие гиганты были моими живыми кранами, бульдозерами и самосвалами. Они не использовали тачек или носилок, считая это ниже своего достоинства. Они просто обхватывали валуны, которые не смогли бы сдвинуть и пятеро людей, разбивали на части, а затем взваливали их на свои могучие плечи и, рыча от натуги, тащили туда, где уже кипела другая работа. Их мышцы перекатывались под тёмно-зелёной кожей, вздувались вены на шеях и руках. Это была грубая, первобытная сила, которую я научился направлять в нужное русло. Но всё же, примитивные краны уже собирались, как ни крути, голой силой не поднять тонну на плечи.

Целью орков были гигантские деревянные конструкции, которые мои мастера, под руководством Брунгильды, сколачивали у подножия склонов. Опалубка. Уродливые, грубые ящики, повторяющие контуры будущих ДОТов.

— Быстрее, зеленокожие! — командовала моя жена-гномка, стоя на одном из таких ящиков. В её руках был не топор, а циркуль и отвес. — Мне нужен бут! Крупный, мелкий, любой! Засыпайте!

Орки, не обращая внимания на её тон, с грохотом сваливали камни внутрь опалубки, заполняя её. Это была основа, скелет будущей стены. А плотью для этого скелета служила серая, невзрачная жижа, которую готовили неподалёку.

Это было сердце моей стройки. Моё главное ноу-хау. Мой «алхимический цемент».

В нескольких больших, вырытых прямо в земле ямах, работали самые неквалифицированные люди из числа новобранцев и те самые «аристократы». Под присмотром моих мастеров они гигантскими мотыгами мешали адское варево. Известь, которую мы получали, обжигая известняк в примитивных печах. Речной песок, гравий, который мы просеивали из обломков скал. И главный, секретный ингредиент, вулканический пепел, который мы в огромных количествах таскали с дальних склонов. Эта серая, пыльная дрянь, смешиваясь с водой и известью, творила чудеса. Она запускала химическую реакцию, которая через несколько дней превращала эту жижу в камень, по прочности не уступающий граниту. Бетон, уродливый, неблагородный, но невероятно эффективный.

— Готово! — крикнул один из мастеров, и работа у ямы замерла.

По его команде солдаты подбегали с вёдрами, черпали эту серую, густую массу и бегом несли её к опалубке. Там они выливали её на камни, а другие, вооружённые длинными шестами, начинали её трамбовать, уплотнять, выгоняя пузырьки воздуха.

Я подошёл к Брунгильде, которая с недовольным видом наблюдала за этим процессом.

— Что-то не так? — спросил я.

— Всё не так, — проворчала она, не отрывая взгляда от серой жижи, заполняющей опалубку. — Это какая-то похлёбка. Мы не строим, мы лепим куличики из грязи. Мой отец, увидев это, отрёкся бы от меня.

— Твой отец строил крепости, чтобы они стояли веками и радовали глаз, — ответил я, зачерпнув на палец немного серой массы и растерев её. — А я строю крепость, чтобы она выдержала удар тех тварей, которые до недавнего времени лежали вон там в завале и знатно воняли. Моим стенам не нужно быть красивыми, им нужно быть толстыми и прочными. Этот «куличик», когда застынет, станет монолитом. В твоей идеальной кладке всегда есть швы, слабые места, а здесь их не будет. Это будет просто кусок искусственной скалы. И попробуй-ка его разбей. Жаль, у нас нет лишнего металла для армирования, вот тогда это была бы полная феерия.

Она посмотрела на меня, потом на свои руки, испачканные этим «неправильным» раствором. В её глазах боролись вековые традиции её народа и холодная логика, которую она не могла не признавать.

— Ладно, — наконец сдалась она. — Уродливо, но, чёрт тебя дери, прочно. Угол наклона стены выдержан в сорок пять градусов. Большая часть снарядов, пущенных в стену, будут уходить в рикошет. Ты и это продумал?

— Я всё продумал, — кивнул я. — И про амбразуры, и про вентиляцию, и про то, как мы будем сюда затаскивать пулемёты.

Я смотрел, как серая масса медленно, но верно заполняет деревянную форму, поглощая камни, превращаясь в единое целое. И чувствовал странное, мрачное удовлетворение.

И где-то там, в грязи, по колено в цементном растворе, таскал вёдра молодой граф Райхенбах. Его дорогой камзол превратился в грязную тряпку, светлые кудри слиплись от пота и пыли, а на нежных руках уже проступали кровавые мозоли. Рядом с ним, не обращая на него никакого внимания, работал орк, чьи шрамы могли бы рассказать историю целой войны. И они делали одно и то же дело. И в этом была своя, особая, жестокая справедливость. Диктатура стройплощадки уравняла всех. Здесь не было ни благородных, ни простолюдинов. Здесь были только рабочие руки. И моя воля, которая двигала этими руками, превращая хаос в порядок.

Казалось, этот урок усвоили все. Даже самые спесивые дворянчики, после первого дня в каменоломнях, превратились из гордых павлинов в понурых, грязных волов. Они работали, медленно, неумело, проклиная всё на свете, но работали. Страх оказаться под орочьей плетью или, что ещё хуже, быть признанным «бесполезным», оказался сильнее вековой спеси.

Но в каждой бочке мёда найдётся своя ложка дёгтя. В моём случае, это был молодой граф Адальберт фон Райхенбах. Я заметил его издалека не потому, что он чем-то выделялся на фоне остальных, таких же грязных и измождённых «добровольцев». А потому, что он остановился. Просто замер посреди котлована, где его бригада таскала вёдра с бетоном. Лопата, которой он до этого с отвращением ковырял серую жижу, валялась у его ног. Он стоял, выпрямившись, и его фигура, даже в рваной, перепачканной одежде, была полна вызывающего, театрального благородства.

Работа вокруг него на мгновение замедлилась. Солдаты, тащившие вёдра, замедляли шаг, с любопытством косясь в его сторону. Орк-надсмотрщик, огромный, как шкаф, с одним глазом, затянутым бельмом, лениво повернул в его сторону свою уродливую башку. Он что-то прорычал на своём гортанном языке, видимо, призывая «белокожего» вернуться к работе. Райхенбах не обратил на него никакого внимания. Он ждал меня.

Я медленно пошёл к нему без спешки, уже зная, что сейчас произойдёт. Этот нарыв должен был прорваться. Слишком много ненависти и унижения скопилось в этом избалованном мальчишке. Ему нужно было взорваться, и он выбрал для этого самый неподходящий момент, для него, разумеется. Для меня же это был идеальный подарок, показательный процесс, о котором я мог только мечтать.

Когда подошёл, вокруг нас уже образовалось пустое пространство. Рабочие остановились, создав живое кольцо. Они смотрели то на меня, то на него, в их глазах было предвкушение. Они ждали развязки, чем закончится этот поединок между старым миром и новым.

— У тебя проблемы, граф? — спросил я спокойно, останавливаясь в паре шагов от него.

Он вздрогнул, но не отвёл взгляд. Его глаза горели лихорадочным, истеричным огнём. Он явно репетировал эту сцену у себя в голове всю ночь.

— У меня проблемы, барон, — ответил он, и его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — У меня проблема с тем, во что вы превратили армию герцога! В стадо рабов!

Он сделал шаг вперёд, тыча в меня пальцем, на котором всё ещё тускло поблёскивал фамильный перстень.

— Я Адальберт фон Райхенбах! Мой род служил герцогам Вальдемар четыреста лет! Мой прадед погиб, защищая этот перевал от первой орочьей орды! Мой дед сложил голову в войне с тёмными эльфами тридцать лет назад! Мой отец сейчас заседает в Малом Совете, решая судьбу этого герцогства! Кровь Райхенбахов проливалась за эту землю веками! И вы, выскочка, без роду и племени, смеете заставлять меня, наследника этого великого рода, таскать грязь наравне с этими… — он брезгливо кивнул в сторону орка-надсмотрщика, — … с этими животными⁈

Его речь была патетичной и, наверное, произвела бы впечатление где-нибудь в тронном зале герцога. Но здесь, посреди этой стройплощадки, в окружении грязных, уставших людей, которые только что хоронили своих товарищей, она звучала дико и нелепо. Как кривляние шута на поминках.

Я молчал, давая ему выговориться, пусть все услышат.

— Я не раб! — продолжал он, всё больше распаляясь. — Я воин! Моё место на стене, с мечом в руке, а не в этой яме с дерьмом! Я отказываюсь! Слышите⁈ Я, граф фон Райхенбах, отказываюсь подчиняться этому безумному приказу!

Он бросил мне вызов, публично перед всей армией. Паренёк поставил меня в положение, где я должен был либо отступить, потеряв лицо и авторитет, либо пойти на обострение. Он думал, что я начну с ним спорить, взывать к его долгу, угрожать. Он ждал диалога.

Но я не собирался с ним разговаривать. Я выдержал паузу, обводя взглядом затихшую толпу. Видел лица солдат, которые два дня назад шли за мной в огонь. Лица гномов, которые, матерясь, строили по моим чертежам. Лица орков, которые по моему приказу убирали трупы своих извечных врагов. Они все смотрели на меня, ждали.

Затем я медленно повернул голову.

— Урсула!

Мой голос не был громким, но в наступившей тишине он прозвучал, как выстрел.

Из толпы, раздвигая солдат плечами, вышла моя валькирия. Она была без доспехов, в одной кожаной жилетке, открывавшей её покрытые шрамами руки. За поясом у неё висел не топор, а длинный, толстый, плетёный из бычьих жил кнут. Её обычное оружие для поддержания дисциплины среди своих же соплеменников. Она подошла и встала рядом со мной, возвышаясь над молодым графом, как скала. От неё пахло потом, кровью и неприкрытой угрозой.