Джек Лондон – Мир приключений, 1922 № 01 (страница 17)
Я сурово посмотрел на китайца, но он хорошо умел пользоваться своей маской бесстрастия. Что он лжет, было для меня очевидно; ведь не надеялся же Ли-Пинг выручить такую цену, ради которой стоило совершить убийство. Кроме того, участие в деле несчастной красавицы-еврейки было обойдено полным молчанием в остроумных росказнях Хи-Винг-Хо. Я стоял и смотрел на?! него, размышляя, как мне теперь поступить, как вдруг неугомонный колокольчик в передней снова нарушил тишину.
Хи-Винг-Хо нервно вздрогнул, обнаружив за все время первые симптомы тревоги. Но я уже знал, что делать. Вынув из ящика револьвер, я навел на него.
— Будьте добры открыть дверь, — сказал я холодным тоном.
Он отшатнулся, и начал приводить всевозможные отговорки.
— Откройте дверь!
Стиснув левый кулак, я подошел к нему вплотную. Он засеменил своей курьезной китайской походкой и отпер дверь. Передо мной стояли мой друг инспектор Глазгоу и рядом с ним высоченного роста и крупного сложения мужчина с сильно загоревшим угловатым лицом, типичный шотландец.
Пронзительные глаза незнакомца остановились на Хи-Винг-Хо и в них сверкнуло выражение, которого я никогда не забуду, что-то беспощадно смертоносное. Китаец же буквально весь съежился.
— Ах ты, китайская крыса!
Широко шагнув, незнакомец нагнулся к китайцу, схватил его за шиворот, как фокс-терьер хватает крысу, и приподнял от земли.
— Тайна косы, наконец, разгадана, мистер Хэле, — сказал агент.
— У вас она? — спросил шотландец, обращаясь ко мне, но не выпуская загривка несчастного Хи-Винг-Хо.
Я вынул косу из кармана и развернул ее перед его глазами.
— Не зайти ли вам ко мне в кабинет, — предложил я. — Там мы можем объясниться.
Мы вошли в комнату, которая в течение этой ночи была ареной стольких необычайных происшествий. Инспектор и я уселись, но шотландец, продолжая держать китайца, как какую-то неодушевленную ветошь, стоял в дверях во весь свой исполинский рост.
— Вам принадлежит слово, сэр, — обратился он к полицейскому. — Все факты у вас.
Пока инспектор Глазгоу рассказывал, мы слушали с напряженным вниманием, за исключением китайца, который был теперь совершенно неспособен чем-нибудь заинтересоваться и, если судить по его выпученным глазам, медленно задыхался.
— Этот джентльмен мистер Никольсон — прибыл с Дальнего Востока дня два назад. Он скупщик одной из богатейших брильянтовых фирм, и несколько недель тому назад у него был украден очень ценный брильянт…
— Украден вот им! — прервал шотландец, встряхивая, как щенка, злополучного Хи-Винг Хо.
— Да, вот этим Хи-Винг-Хо. Кража была совершена очень ловко и вору удалось ускользнуть с своей добычей. Он пытался сбыть брильянт некоему Исааку Когенбергу, владельцу кассы ссуд в Сингапуре. Но Когенберг оказался не таким простаком, и Хи-Винг-Хо улизнул из его рук только путем бегства из города на одном из пароходов, отплывавшем в тот же вечер. Во время путешествия он был столь неосторожен, что вынул брильянт из того места, где он был у него спрятан, и тайком рассматривал его. Среди команды был другой китаец, Ли-Пинг; он подсмотрел и, узнав, что у нашего друга есть такая драгоценность, он узнал также, где он ее прячет. В Суэце Ли-Пинг напал на Хи-Винг-Хо и завладел брильянтом.
Мы обязаны вам, м-р Хэле, за некоторые данные, по которым мы все это установили, а также и за следующее связующее звено рассказа. Кочегар, сошедший на берег с «Юпитера» вмешался в суэцкий поединок и отнял у Ли-Пинга плоды его мошеннического замысла. Хи-Винг-Хо, повидимому, получил в драке серьезные повреждения, но Ли-Пинг, как более пронырливый, выследил, куда пошел кочегар, и, бросив свой корабль, нанялся в команду «Юпитера».
Рассказ этот, разменявший много, в то же время, казалось, вносил и некоторую путаницу. Однако, я не перебивал и инспектор продолжал:
— Драма усложнилась присутствием четвертого действующего лица — дочери Когенберга. Поняв, что у него между пальцами проскользнуло целое богатство, старый закладчик послал свою дочь в погоню за Хи-Винг-Хо, узнав предварительно, на каком корабле он уехал. Ему не трудно было получить эти сведения, потому что он поддерживает сношения с весьма темными элементами населения. Дочь его — девушка выдающейся красоты — положилась на свои дипломатические способности, но бедняжка! она не приняла в рассчет Ли-Пинга, который, очевидно, выслеживал вашу квартиру (а сам находился под неусыпным надзором Хи Винг-Хо!). Как ей удалось проследить все этапы, пройденные брильянтом, мы не знаем, и, вероятно, это так и останется для нас загадкой, но надо сознаться, что она была сообразительна и не останавливалась в выборе средств. Бедная девушка! такой ужасный конец! М-р Никольсон опознал ее нынче ночью в Боу-Стрите.
Только теперь осенила меня ошеломляющая разгадка.
— Понимаю! — воскликнул я. — Вот здесь… — и я вытащил косу.
— Моя коса! — слабо промямлил Хи-Винг-Хо.
Мистер Никольсон бесцеремонно швырнул его в угол комнаты и, взяв у меня косу, распустил ее неуклюжими пальцами. Из толстой ее части, дюймах в двух от того места, где она была отрезана от головы китайца, выкатился большой брильянт и упал на пол.
Секунд на двадцать в моем кабинете воцарилось полнейшее молчание. Никто не нагибался, чтобы поднять брильянт. На нем теперь была кровь. Никто не шевельнулся. Но прошло первое оцепенение, мы осмотрелись, — и оказалось, что Хи-Винг-Хо, как призрак, исчез из комнаты!
ЧЕЛОВЕК, УБИВШИЙ МАРСТОНА
В КОМНАТЕ было тихо и темно, Терсфильд, открыв глаза, некоторое время воображал, что проснулся в своей собственной постели в пасмурное зимнее утро. Но постель была странно твердая и неудобная. Ему стало холодно. Он высунул руку, чтобы натянуть на плечи одеяло, и убедился, что одеяла нет. Это заставило его сесть, и он увидел, что лежал совершенно одетый на диване в незнакомой ему комнате. Он попытался собраться с мыслями; и постепенно смутное сознание чего-то неприятного перешло в отчетливое воспоминание о событиях предшествовавшего вечера. Голова его сильно болела; очевидно, накануне он здорово выпил; и внезапно он вспомнил, где и как просадил свой последний соверен, набираясь храбрости для предстоящего свидания с Марстоном. Марстон? Это имя пробудило его к делу. Теперь ему удалось вспомнить, как он нерешительно брел по улицам к дому ростовщика, как Марстон сам открыл ему дверь, объ’снив, что он один в доме, и провел наверх, в свою комнату, где он обычно занимался своими проклятыми делами. После этого между ними, кажется, произошел неприятный разговор; у Терсфильда осталось впечатление, что сам он шумел и ругался, в то время, как Марстон был, по своему обыкновению, бесстрастен и безжалостно вежлив со своей жертвой. Дальше картина сделалась туманной. По всей вероятности вино сразу ударило ему в голову, он не мог вспомнить, как оставил дом ростовщика и каким образом очутился в своем теперешнем положении. В это мгновенье он сделал второе поразительное открытие. Оказывается, он не уходил из дома ростовщика. Обои, на стенах были те же самые, которые плясали перед его глазами в течение всей неприятной сцены со стариком. Он все еще был в комнате Марстона.
Медленно поднялся он на ноги и обвел глазами комнату. Шторы были опущены, но сквозь щели проникал слабый свет раннего утра. Он отвернулся от окна, и взгляд его упал на фигуру самого Марстона. Ростовщик сидел у стола, закутанный в халат из цветного шелка, в котором Терсфильд видел его накануне. Спина его была откинута на спинку стула, а глаза со странно выпученными белками смотрели куда-то в пространство мимо Терсфильда. Его лицо было зеленовато-бледное, только с одной стороны кровь из раны на голове окрасила его волосы, шею и шелковый халат. Невидимому он был мертв уже несколько часов. Терсфильд обнаружил эго как раз в тот момент, когда собрался обратиться к нему за разъяснением. Он начал дрожать так сильно, что вынужден был схватиться за стол, чтобы удержаться на ногах. Все это произошло прежде, чем он заметил палку. Это открытие он сделал, когда взгляд его блуждал по скорченной фигуре. Палка лежала в стороне на полу немного позади Марстона, как раз там, куда ее должны были бросить после рокового удара. Это была дубовая палка с необычно толстым набалдашником, залитым свинцом, чтобы сделать ее тяжелее. Разумеется это было скорее оружие, чем обычная палка. Терсфильду часто приходилось выслушивать насмешки по поводу ее смертоносных качеств.
Палка… была его собственная. Очень медленно, всеми силами своего мозга борясь против очевидности, он все-таки вынужден был притти к неизбежному выводу. Марстона убил он сам.
Приняв этот факт, он начал разбираться в деталях. Он мог быть почти без сознания, когда, в состоянии полного опьянения, совершил это дело; в противном случае возможно ли немедленно после этого заснуть мертвым сном в той же комнате? Нс опьянение обычно не служит оправданием для убийцы. Терсфильд уже видел себя на виселице. Если только… Внезапно необычайное спокойствие охватило его; в то время, как одна половина его мозга разбирала совершенное им убийство, другая начала изыскивать всевозможные способы спасения и бегства.
Прежде всего он посмотрел на часы. Было начало седьмого. Следовательно, в его распоряжении было самое большее полчаса, прежде чем в доме проснутся. К тому времени он должен быть далеко. Он шагнул вперед и, стараясь не шуметь, поднял палку. При этом он заметил красное пятно на своей руке. Он мог запачкать ее всего несколько минут тому назад, когда дотронулся до стола. А, может-быть, пятно на ней было уже раньше. Его шляпа лежала на стуле около двери, он помнил, что бросил ее туда, когда вошел в комнату. Он надел ее; и потом, очень спокойно открыл дверь. Самое трудное было сделано. Только бы не встретить теперь кого-нибудь на лестнице!