Джек Лондон – День пламенеет (страница 42)

Она взглянула на него, и вдруг глаза ее заволоклись слезами обиды и гнева.

— О, но это нечестно! — воскликнула она. — Вы предоставляете мне выбор: или солгать и обидеть вас, чтобы защитить себя, или отказаться от единственной моей защиты, сказав вам правду, потому что тогда вы, как сами сказали, не отстанете.

Ее щеки раскраснелись, губы дрожали, но она по-прежнему открыто смотрела ему в глаза.

Пламенный улыбнулся.

— Я рад, мисс Мэзон, очень рад слышать эти слова!

— Но вам это не поможет, — поспешно продолжала она. — Не поможет. Я отказываюсь. Это — наша последняя прогулка и… вот ворота.

Она подъехала на своей кобыле, наклонилась, подняла крюк и открыла ворота.

— Нет, прошу вас, нет, — сказала она, когда Пламенный собрался последовать за ней.

Смиренно повинуясь, он осадил Боба, и ворота захлопнулись перед ним. Но разговор еще не был закончен, и она не уезжала.

— Слушайте, мисс Мэзон, — сказал он тихо, и голос его дрожал от волнения, — я хочу уверить вас в одном. Я вовсе не хочу позабавиться с вами. Меня к вам тянет, вы мне нужны, я еще никогда в своей жизни не был так серьезен. Ничего дурного у меня нет на уме. Намерения мои — самые честные…

Но тут выражение ее лица заставило его замолчать. Она была рассержена и одновременно смеялась.

— Вот уж этого вы не должны были говорить! — воскликнула она. — Это… это совсем как в брачной конторе: намерения честные, цель — брак. Но я сама виновата. Должно быть, это вы называете — настаивать.

С тех пор, как Пламенный стал жить в городах, загар сошел с его кожи, и сейчас кровь алым потоком залила его шею и лицо. В своем смущении он и не помышлял, что в эту секунду она смотрит на него благосклоннее, чем когда-либо раньше. Ей не приходилось видеть больших, взрослых мужчин, которые краснеют, как мальчишки, и она уже раскаивалась в своих необдуманных резких словах.

— Слушайте, мисс Мэзон, — начал он медленно и запинаясь, но затем понесся с такой быстротой, что его с трудом можно было понять. — Я — грубый, неотесанный человек, это мне известно, знаю я и то, что во многом я — невежда. Меня никогда не обучали хорошим вещам. Раньше я никогда не ухаживал и не влюблялся… и я не знаю, как подступиться к этому, и говорю, как последний идиот. Вам нужно только не обращать внимания на мои глупые слова и почувствовать человека, который стоит за ними. Это — я настоящий, и чувство у меня хорошее, хотя я и не знаю, как к этому подойти.

В манерах Диди Мэзон было что-то быстрое, напоминающее птицу, и настроения ее сменялись с такой же быстротой. Сейчас она вся была охвачена раскаянием.

— Простите мне этот смех, — сказала она через ворота. — И я не по-настоящему смеялась. Я была удивлена, сбита с толку и обижена к тому же. Видите ли, мистер Харниш, я не привыкла…

Она остановилась, испугавшись своей фразы, какую начала по свойственной ей живости.

— Вы хотите сказать, что не привыкли к таким предложениям, — пояснил Пламенный, — предложениям с налета: «Как поживаете, рад с вами познакомиться, не хотите ли быть моей женой!»

Она кивнула головой и расхохоталась; на этот раз и он присоединился к ее смеху, и неловкость исчезла. Он воспрял духом и продолжал с большей уверенностью и хладнокровием.

— Вот видите, каково мое положение. У вас есть опыт в таких вещах. Я не сомневаюсь, что вы получали массу предложений. Ну а я в этом деле невежда и чувствую себя как рыба, выброшенная из воды. А потом, ведь это не предложение. Это — любопытное стечение обстоятельств, вот и все, а я приперт к стенке. Я не лишен здравого смысла и знаю, что мужчине не подобает рассуждать с девушкой о браке, заманивая ее на знакомство обещанием жениться. Вот тут-то я и попался. Во-первых, я не могу познакомиться с вами в конторе. Во-вторых, вы сказали, что не хотите встречаться со мной за пределами конторы и этим дать мне возможность с вами познакомиться. В-третьих, вы выставляете довод, что о вас будут болтать, так как вы у меня работаете. В-четвертых, я во что бы то ни стало хочу с вами познакомиться и заставить вас понять меня, а мысли у меня честные. В-пятых, вы стоите там, по одну сторону ворот, и собираетесь уехать, а я здесь, по другую, и я в большом затруднении, я вынужден что-то сказать, чтобы вы еще раз обсудили этот вопрос. В-шестых, я это сказал. А теперь я окончательно настаиваю, чтобы вы еще подумали.

Ей приятно было смотреть на его серьезное, взволнованное лицо, вслушиваться в эти простые, безыскусные слова, еще сильнее подчеркивающие его страстную настойчивость и так резко его отличающие от среднего уровня мужчин, каких она знала. Потом она перестала слушать и отдалась течению своих мыслей. Любовь сильного мужчины всегда имеет притягательную силу в глазах нормальной женщины, — никогда еще Диди не ощущала этого так остро, как теперь, когда она смотрела сквозь решетку ворот на Пламенного.

Ей и в голову не приходило выйти за него замуж — против этого она могла бы привести сотню доводов, — но почему бы все-таки не встречаться с ним? Конечно, она не чувствовала к нему неприязни. Напротив, он ей нравился, нравился с того дня, когда она впервые его увидела и вгляделась в его худощавое лицо индейца и вспыхивающие индейские глаза. Он казался ей настоящим мужчиной, и не только потому, что он обладал великолепной мускулатурой. Помимо этого, ореол романтизма окружал его, смелого и грубого авантюриста Севера, этого человека, совершившего немало подвигов и владевшего многими миллионами, человека, явившегося из арктических стран, чтобы сражаться и побеждать людей Юга.

Жестокий, как индеец, игрок и хищник, человек без всякой морали, чья жажда мщения никогда не утолялась и кто топтал всех, восстававших против него… о да, она знала все бранные клички, какими его награждали. Однако она его не боялась. С его именем было связано не только это. Прозвище Пламенный напоминало ей и о другом — о том, что писалось во всех газетах, журналах и книгах о Клондайке. В конце концов, это имя могло тронуть воображение любой женщины, как затронуло ее, когда она, отделенная воротами, прислушивалась к его серьезным, страстным словам. Ведь Диди была женщиной, с женским тщеславием, и это тщеславие было польщено тем, что такой человек обратился к ней.

И еще многое иное скользило в ее мозгу — ощущение усталости и одиночества, темные тени смутных чувств и еще более смутных побуждений, глухие, неясные шепоты и отзвуки, шелест забытых поколений, кристаллизовавшийся и возвращенный к бытию, сущность жизни и мощность духа, который, скрываясь под тысячами обликов и масок, вечно пробивается наружу. Искушение было сильное — кататься с этим человеком среди холмов. Она думала только о прогулках, ибо твердо была убеждена, что жизнь этого человека никогда не сможет стать и ее жизнью. С другой стороны, обычные женские страхи и робость ее не останавливали. Она никогда не сомневалась в том, что всегда и при всех обстоятельствах сумеет о себе позаботиться. Тогда — почему бы не согласиться? В конце концов, это было таким пустяком.

Она вела, в лучшем случае, самую обыкновенную, скучную жизнь. Она ела, спала и работала, и этим все исчерпывалось. Как в панораме, прошла перед ней ее жизнь анахорета: шесть дней недели она проводила в конторе, переправляясь на пароходе туда и обратно; она урывала вечерние часы для пения под аккомпанемент рояля, для мелкой стирки, для шитья и починки, для подсчета скромных расходов. Два вечера в неделю она позволяла себе развлекаться, остальные свободные часы и субботние вечера проводила с братом в больнице; только на седьмой день, в воскресенье — ее единственный день — она каталась по холмам. Но это были такие одинокие прогулки. Никто из ее знакомых не катался верхом. Несколько студенток поддались ее уговорам, но, проведя одно-два воскресенья верхом — на наемных лошадях, потеряли всякий интерес. Одна из них, Мэделин, купила себе лошадь и несколько месяцев с энтузиазмом предавалась верховой езде, но затем вышла замуж и уехала в Южную Калифорнию. И в конце концов эти вечные одинокие прогулки начинали надоедать.

Он был таким мальчишкой, этот великан-миллионер, которого боялась добрая половина богачей Сан-Франциско. Такой мальчишка! Она и не подозревала об этой стороне его характера.

— Как люди женятся? — говорил он. — Ну, во-первых, они встречаются; во-вторых, нравятся друг другу по виду; в-третьих, знакомятся; в-четвертых — либо женятся, либо нет, смотря по тому, понравились ли они друг другу после знакомства. Но какая же у нас возможность узнать, достаточно ли мы нравимся друг другу, если мы сами не создадим этой возможности? Черт бы меня побрал, если я знаю. Я бы заглянул к вам, пришел бы к вам в гости, но я знаю, вы, кажется, нанимаете комнату или живете в пансионе, так что это не подойдет.

Тут настроение у Диди изменилось, и положение показалось ей до смешного нелепым. Ей захотелось рассмеяться — не гневно, не истерически, а просто весело. Это было так забавно. Она сама — стенографистка, он — известный миллионер, а между ними — ворота, через решетку которых он излагает свою теорию о том, как люди знакомятся и женятся. Но положение казалось ей не только смешным, но и невозможным. Необходимо отказаться от этой программы тайных встреч среди холмов. А если он после этого попробует ухаживать за ней в конторе, она вынуждена будет бросить хорошую службу, тем дело кончится. Об этом не особенно приятно было думать, но она знала, что мужчины, особенно в городах, не слишком приятны. Она много лет зарабатывала себе на жизнь, и ей пришлось распрощаться с очень многими иллюзиями.