Джек Лондон – Бюро заказных убийств (страница 16)

Вернувшись в номер, Уинтер обнаружил, что еще успевает на ближайший поезд в западном направлении. К счастью, удалось позвонить Груне и сообщить об отъезде. Холл даже позволил себе предположить, что в следующий раз Драгомилов объявится в Денвере, и посоветовал ей ехать туда.

Только в поезде, за пределами Сент-Луиса, Уинтер успокоился настолько, что сумел обдумать сложившуюся ситуацию, и в результате долгих размышлений пришел к выводу, что и сам ступил на путь приключений, причем оказался он весьма извилистым и опасным. Занявшись расследованием убийств, он влюбился в дочь идейного вдохновителя и руководителя организации, затем стал временным секретарем бюро, а теперь превратился в преступника, подозреваемого в убийстве, которого разыскивает полиция. «Довольно практической социологии! – твердо решил Холл. – Если удастся выбраться из лабиринта, ограничусь чистой теорией, а все свое время и энергию посвящу исключительно кабинетной работе».

На вокзале Денвера Холла встретил очень грустный начальник местного отделения Харкинс. Причина грусти выяснилась уже в машине, по дороге на окраину города, когда он укоризненно спросил:

– Почему вы нас не предупредили? Упустили шефа, а мы так надеялись, что в Сент-Луисе его наконец прикончат, что совсем не подготовились.

– Значит, он уже приехал? – удивился Уинтер.

– Приехал! Сказали тоже! Не просто приехал, а успел разделаться с двумя нашими сотрудниками. Погибли Бостуик, который был мне почти братом, и Калкинс из Сан-Франциско. А теперь еще пропал из виду Хардинг – тоже в Сан-Франциско. Просто ужасно! – Харкинс вздрогнул. – Я расстался с Бостуиком всего за пятнадцать минут до его гибели. Парень недавно женился, выглядел таким счастливым и жизнерадостным! Его жена безутешна!

Слезы застилали Харкинсу глаза, и пришлось существенно снизить скорость. Холл заинтересовался: в поле зрения попал новый тип психического отклонения – сентиментальный убийца.

– Но что же здесь необычного? – удивился он искренне. – Вы же несете смерть другим людям. Феномен остается постоянным.

– Нет, в данном случае все иначе. Бостуик был моим ближайшим другом, надежным товарищем.

– Но ведь у тех, кого вы убили, тоже были друзья и родственники.

– Ах, если бы вы видели Бостуика дома! Это был образцовый семьянин и просто хороший человек, по-настоящему хороший, едва ли не святой: настолько деликатный, что и мухи не обидит.

– Но ведь то, что случилось с ним, лишь повторило его действия по отношению к кому-то другому.

– Нет-нет, здесь совсем другое! – страстно воскликнул глава денверского отделения бюро. – Если бы вы знали его лично, то не смогли бы такое сказать. Все его любили.

– Несомненно, и жертвы тоже?

– Да. Если бы имели возможность, то наверняка бы полюбили, – торжественно провозгласил Харкинс. – Он сотворил так много добра! И продолжал бы творить, если бы не погиб. Как его любили четвероногие друзья! И даже цветы его обожали! Бостуик возглавлял даже Общество гуманности: активно поддерживал противников вивисекции. Что говорить! Он и сам боролся всеми возможными способами за предотвращение жестокого обращения с животными.

– Бостуик… Чарлз Бостуик, – задумчиво пробормотал Холл. – Да-да, помню. Обратил внимание на некоторые из его журнальных статей.

– Кто же его не знает? – чуть ли не в экстазе воскликнул Харкинс и шумно высморкался. – Средоточие добра! Истинное средоточие добра! С радостью поменялся бы с ним местами: лишь бы вернуть его к жизни.

И все же во всем, что не касалось болезненной любви к убиенному Бостуику, Харкинс оказался человеком умным и здравомыслящим. Спустя некоторое время остановил машину возле отделения телеграфа и, прежде чем выйти, пояснил:

– Сегодня утром попросил задержать все адресованные мне сообщения.

Вернулся он через пару минут, и вместе они расшифровали текст телеграммы от Хардинга, отправленной из Огдона: «Еду на запад. В поезде шеф. Жду возможности. Уверен в успехе».

– Ничего не выйдет, – скептически заметил Холл. – Шеф сделает свое дело.

– Хардинг – сильный парень с отличной реакцией! – убежденно заявил Харкинс.

– И тем не менее. Просто вы не знаете, с кем имеете дело.

– Понятно, что на кону существование бюро; предстоит схватка с предателем общего дела.

– Если бы вы представляли реальное положение вещей, то со всех ног бросились бы куда-нибудь в лес, забрались на самое высокое дерево и навсегда забыли о своем бюро, – возразил Холл.

– Но это же неправильно, – заметил Харкинс.

Холл в отчаянии воздел руки.

– Для большей уверенности немедленно вызову исполнителей из Сент-Луиса. Если Хардинг не достигнет успеха…

– Не достигнет, – не дослушал его Холл.

– Тогда мы поедем в Сан-Франциско. – А пока…

– А пока, – опять перебил его Холл, – будьте добры, извольте отвезти меня на вокзал. – Он посмотрел на часы. – Скоро отправляется поезд на Запад. Увидимся в Сан-Франциско, в отеле с аналогичным названием, если, конечно… прежде не встретите шефа. Ну а если встретите… тогда прощайте.

Перед отправлением Уинтер успел написать записку Груне и попросил Харкинса передать. В нескольких строчках сообщил, что ее дядя держит путь на Запад, и посоветовал по приезде в Сан-Франциско остановиться в отеле «Фермонт».

Глава 11

В городе Рено, штат Невада, Холл получил телеграмму от сентиментального убийцы из Денвера: «В Виннемукке человек растерзан на куски. Скорее всего шеф. Немедленно возвращайтесь. Коллеги собираются в Денвере. Необходима реорганизация».

Уинтер Холл улыбнулся и продолжил путь на Запад. Его ответ гласил: «Узнайте поточнее. Передали записку леди?»

Три дня спустя, остановившись в отеле «Сан-Франциско», Холл получил новое сообщение от главы денверского отделения. Телеграмма была прислана из Виннемукки, штат Невада: «Ошибка. Это Хардинг. Шеф точно едет в Сан-Франциско. Информируйте местный филиал. Все собираются. Послание доставил, леди села в поезд».

Однако в Сан-Франциско Холл Груню не нашел. Не смогли помочь и местные сотрудники Брин и Олсуорти. Холл даже съездил в Окленд, нашел вагон, в котором приехала Груня, и расспросил проводника-негра. Выяснилось, что молодая леди вышла в Сан-Франциско и тут же исчезла.

В город стали стягиваться исполнители: Хановер из Бостона; Хаас из Нью-Йорка – вечно голодный, с сердцем в неправильном месте; Старкингтон из Чикаго; Луковиль и Джон Грей из Нового Орлеана; Харкинс из Денвера. Вместе с двумя местными сотрудниками всего собралось восемь человек – все, кто остался в живых в Соединенных Штатах. Холла за своего не считали, довольствуясь тем, что временный секретарь исправно снабжает бюро деньгами и добросовестно передает сообщения. Его жизни ничто не угрожало.

Во всеобщем сумасшествии Холл убедился, что лично к нему отношение доброе, а доверие полное. Агенты знали, что именно он источник их бед, знали, что его конечная цель – уничтожение бюро и что за казнь шефа он заплатил пятьдесят тысяч долларов, и все же отдавали должное его верности собственным убеждениям и едва заметному налету того этического безумия, которое пробивалось сквозь внешнюю оболочку нормальности и принуждало вести честную игру. Уинтер Холл никого не предавал, справедливо и грамотно распоряжался финансами, удовлетворительно исполнял обязанности временного секретаря.

Если не считать Хааса, который, несмотря на глубокие познания в древнегреческом и санскрите, в жажде убийства не уступал тигру, Уинтер Холл не мог не питать симпатии к удивительным ученым фанатикам. Все они поклонялись фиктивному этическому идеалу, лишая людей жизни с такой же холодной уверенностью и сосредоточенностью, с какой решали математические задачи, расшифровывали иероглифы или, плотно закрыв за собой двери лабораторий, проводили сложные химические эксперименты. Наибольшую симпатию вызывал Джон Грей. Сдержанный англичанин с внешностью сельского помещика, он развивал радикальные идеи относительно роли драматургии в современном обществе. Во время долгих недель ожидания, пока ни Драгомилов, ни Груня не появились, Холл вместе с Греем ходил в театры и ценил эту дружбу как источник нового образования. Каждый сотрудник бюро по-своему коротал период вынужденной праздности: Луковиль занялся плетением корзин и постиг характерный для индейцев племени юкиа рисунок из трех рыб; Харкинс увлекся акварелью в духе японской школы: мастерски изображал листья, мхи, травы и папоротники; бактериолог Брин продолжил многолетнюю работу по изучению злостного вредителя зерновых культур под названием «клоп-черепашка»; Олсуорти заинтересовался радиотелефонией и разделил с Брином лабораторию на чердаке; преданный посетитель городских библиотек Хановер погрузился в научные изыскания и посвятил себя написанию четырнадцатой главы глубочайшего исследования под названием «Физические основы эстетики цвета». Одним теплым вечером он усыпил Холла чтением тринадцати готовых глав нового труда.

Бездействие не смогло бы продолжаться в течение целых двух месяцев, и все агенты давно разъехались бы по домам, однако в Сан-Франциско их удерживали регулярно поступавшие от шефа известия. Каждую субботу, вечером, почти в одно и то же время, Олсуорти отвечал на телефонный звонок и слышал характерный, лишенный красок и интонаций голос Драгомилова, который из раза в раз повторял единственное распоряжение: распустить Бюро заказных убийств. Присутствовавший на одном из совещаний Уинтер Холл поддержал предложение. Впрочем, его выступление выслушали с вежливым безразличием, ибо он считался посторонним, а высказанного им мнения никто не разделял.