Джек Кетчам – Стая (Потомство) (страница 33)

Уй ты, да они же совсем близко!

Мужчина продолжал крепко сжимать волосы матери, толкая ее перед собой, отчего та то и дело коротко и негромко вскрикивала, так что в первую очередь Люк услышал именно ее. И все же теперь они были действительно слишком близко от него, и потому он был простообязан что-то сделать с Мелиссой.Люк посмотрел на девочку – она показалась ему такой маленькой, совсем как щенок, – а потому побоялся как причинить ей боль, так и убратьруку с ее крохотного рта, поскольку мужчина и в самом деле мог в любую секунду услышать их, а затем быстро обнаружить и схватить. По щекам мальчика ручьями текли слезы отчаяния, и все же он продолжал зажимать ей рот ладонью, поскольку просто не могпоступить иначе. В какое-то мгновение ему показалось, что издаваемые ею звуки стали даже громче – судя по всему, Мелисса наконец поняла, что именно он делает, и теперь собиралась перейти уже на настоящий рев, извиваясь и брыкаясь у него в руках. «Прошу тебя, Мелисса, потерпи; прости меня, пожалуйста, прости, но потерпи хотя бы минутку», – а сам тем временем еще плотнее прижимал ладонь к ее лицу, поскольку она все же издавала слишком много шума. Люк очень боялся сделать что-то не так, как-то поранить ее – да и самому ему очень хотелось в туалет, давно уже хотелось, а сейчас вдруг желание это стало просто невыносимым. Но он все так же продолжал смотреть прямо перед собой, наблюдая за тем, как мимо проходят эти двое – мужчина и его мать. Материнский голос казался ему тонким, пронзительным, и в какой-то момент дикарь особенно сильно дернул ее за волосы, отчего она едва не упала, но все же удержалась на ногах, после чего они проследовали дальше, заглушая плачем и шуршанием плач Мелиссы. Только тогда до него дошло, что мать вторично спасла ему жизнь.

Сам же Люк старался почти не дышать.

Дождавшись, пока эта пара не скроется за изгибом холма, он стал полегоньку ослаблять нажим руки, медленно и как можно осторожнее убирая ладонь ото рта девочки, пока наконец не отпустил ее вовсе. Когда же, взглянув на ребенка, он убедился в том, что та не только не умерла и никак не пострадала, но и даже не заплакала, а всего лишь посмотрела на него широко раскрытыми глазами, он поднял Мелиссу и поцеловал в лоб – раз десять, не меньше. В тот момент он любил ее так, как не любил, пожалуй, еще никого на свете.

Мелисса же продолжала удивленно таращиться на него, словно недоумевая, какую новую игру он затеял. А потом улыбнулась.

Внезапно его словно кто-то толкнул в спину. Мама – она ведь удаляется от него.

Странная пара и в самом деле уже успела исчезнуть из его поля зрения, скрывшись за холмом.

Значит, он рискует вообще потерять ее.

Сознание Люка пронзила дикая мысль о том, что если он немедленно не пойдет следом за ними, то никогда уже больше не увидит свою мать. Он был просто уверенв том, что так оно и случится.

Это было ему совершенно ясно, как, например, то, что сам он учился в третьем классе, что мать постоянно называла его комнату помойкой, и что дома, во дворе, у него стоял велосипед, а рядом с ним лежала доска для скейтборда.

Он же больше никогда не увидит ее! Потеряет навсегда! Мам!

Этот импульс оказался настолько сильным, что он даже качнулся под его воздействием.

Мужчина вселял в него дикий ужас, он был просто ужасен.Хуже Джейсона, хуже Фредди Крюгера – хуже кого угодно.

Но если мать так и уйдет, он останется...

...совсем один.

Сейчас его сердце колотилось еще сильнее, чем даже когда мужчина проходил мимо него; Люк жутко испугался,а дикая паника буквально парализовала его горло – и все же что-то надо было делать, причем немедленно,быстро. Помощи ждать было неоткуда, да и не мог он ее дожидаться, потому что теперь уже даже не видел ни этого мужчины, ни матери. Где там она, эта помощь? Далеко. И потом, полиция вообще могла уже уехать, исчезнуть – такое тоже было вполне возможно.Нет, он должен пойти след ом за ними и найти их; должен увидеть ее, убедиться в том, что она недалеко от него, и потом больше уже не выпускать из виду.

Люк почти было вышел на тропу, когда вдруг вспомнил: Мелисса.

Как же он пойдет с Мелиссой на руках? Ведь она опять станет плакать!

Пеленки намокнут или еще там что – и заплачет, обязательно разревется!

Несколько секунд он пребывал в полнейшем замешательстве, чуть ли не проклиная мать за то, что она оставила его с этим младенцем... Но затем вдруг наступил момент полного просветления, заставивший его почувствовать себя на много лет старше и умнее – настолько, что он никогда не решался даже подумать об этом. Ну что ж, он был готовследовать за ними, причем не рискуя при этом попасться, а возможно, и как-то помогая.

Матери. Люк устремился назад и стал поспешно взбираться по лестнице.

Положив Мелиссу на середину настила, он сложил один конец шарфа таким образом, что получилось нечто вроде подушки, а другим плотно обмотал ее тело, подоткнув со всех сторон, чтобы девочка не простудилась – впрочем, ночь действительно выдалась на редкость теплая.

– Я еще вернусь, – прошептал он, в ответ на что Мелисса издала легкий икающий звук и разжала пальчики, пытаясь дотянуться до него.

– Не волнуйся.

Проворно спустившись на землю. Люк кинулся вверх по склону холма.

И тут же почувствовал, как с плеч его словно свалился огромный груз – внизу снова замаячили два силуэта, медленно пересекавшие поляну.

Мужчина все так же держал мать за волосы, дергал, причинял ей боль, но она была там, шла, спотыкалась – живая.

По-прежнему пробираясь в зарослях кустарника, поближе к тени, и стараясь лишь не упускать их из виду, словно сохраняя эту связывавшую их друг с другом мысленную ниточку, Люк шел следом.

Чуть позже он услышал донесшиеся с холмов звуки выстрелов.

Они показались ему не громче треска праздничных хлопушек, и все же Люк знал, что это настоящая пальба.

Как знать, может, это как-то поможет ему, хотя, возможно, и нет. Хорошо, конечно, если все же помогло бы. Впрочем, стреляли довольно далеко от него, да и не это сейчас было главное.

Главное же для него сейчас заключалось в том, чтобы быть как можно ближе к матери, не отпускать ее от себя. И таким образом постепенно снова восстановить их семью.

Вот до каких мыслей он уже дорос – и продолжал расти в эту залитую лунным светом летнюю ночь.

23.15.

Где-то плакал ребенок.

В пещере было темно, и потому Эми различала лишь слабые отблески почти выгоревшего костра. До нее доносились стоны, позвякивание цепи, плач младенца, и на какое-то мгновение она даже подумала – Мелисса —но затем поняла, что это не ее голос.

Голос Мелиссы она не спутала бы ни с каким другим.

Девушка втащила Эми в глубь пещеры и, все так же держа за стягивавшие ее руки ремни, передала кому-то другому. Поначалу она не могла понять, кому именно, но затем небольшая фигура приблизилась к костру, стала подбрасывать в него сначала мелкие веточки, затем те, что были покрупнее, а наконец и поленья, и когда пламя начало вздыматься ввысь, увидела, что за ремни ее держал один из мальчиков-близнецов, тогда как другой тем временем занимался костром.

Эми услышала, как девушка опустила на землю пластиковое ведро. Пламя взметнулось еще выше, по стенам заплясали всполохи света и пятна тени, и теперь она смогла наконец как следует разглядеть их, в том числе и девушку-подростка, укрывавшую свою израненную, исполосованную шрамами наготу синей мужской рубашкой, которая была ей явно велика и которую она незадолго до этого извлекла из большой, более трех футов в высоту кучи, сложенной неподалеку от входа в пещеру. Появившаяся из темноты крыса испуганно пробежала мимо кучи и вновь скрылась в глубине пещеры.

Эми окинула взглядом окружавшие ее стены и тут же почувствовала, как чувство реальности, подобно той крысе, покидает ее, растворяясь в непроглядной темени.

Стены пещеры были увешаны кожами и шкурами.

Некоторые из них она сразу узнала – это были еноты, скунсы, олени.

Другие же оставались незнакомыми – какие-то бледные, полупрозрачные.

Ей почему-то не захотелось всматриваться в них и она отвела взгляд.

Следовало признать, что в пещере все же существовало некое подобие порядка. Помимо одежды и наваленных отдельной горкой инструментов и оружия, имущество ее обитателей располагалось изолированными кучами, сложенными, правда, не столько по признаку функционального назначения предметов, сколько по их размеру.

Маленькие кастрюли, пустые и целые консервные банки, небольшая дырявая плетеная корзинка, покрывшиеся темным налетом бронзовые подсвечники, грязный плюшевый медвежонок – все это лежало в одной куче. Более мелкие предметы – ложки, вилки, мотки ниток, ключи, цепочки для ключей, части сломанных очков, бумажники, монеты, штопор и даже плетеный стул из кукольного домика – образовывали еще одну приличную кучу, лежавшую у самых ее ног.

Очередная груда хлама располагалась у самой стены и своими размерами значительно превосходила остальные. Здесь лежали уже более крупные предметы: пара помятых кастрюль для варки омаров соседствовала со старинным сосновым табуретом для дойки коров, ножки которого давно подгнили и покрылись засохшей грязью и налетом морской соли. Неподалеку валялись потускневшая шахматная доска, пластмассовая пятигаллонная канистра из-под отбеливателя и пустая проволочная корзинка для переноски кошек. Вконец разбитый радиоприемник придавливали к земле небольшой плоский чемодан и побитое металлическое корыто.