Джек Кетчам – Мертвая река (страница 20)

Группа оборванных детей что-то строила из листьев, палок и старого гнилого дерева в нескольких ярдах впереди. Тощий головорез с гнусной улыбкой ткнул ее указательным пальцем в ребра и поставил под нее большое металлическое ведро – настоящую лохань, в такой и искупаться можно. Рядом с ним мужчина в ярко-красной рубашке вбил деревянным молотком в землю два колышка, по одному по обе стороны от нее на расстоянии примерно четырех футов. В этой рубашке было что-то знакомое. Она заметила, что на его правой руке не хватает двух пальцев. Затем она вспомнила типа в красной рубашке, помахавшего ей рукой из чащи.

Это было вчера?

Карла непонимающе наблюдала, как мужчина привязал длинные кожаные ремни к каждому колышку, а затем вбил их глубже в твердую землю. Он встал, провел линию по ее левому запястью и выкрутил кожу. Женщина попыталась отстраниться от него, но это было бесполезно. Ее силы иссякли. Душегуб смеялся над ней. Теперь она чувствовала давление в кончиках его пальцев и знала – через несколько минут они причинят ей боль. Он протянул второй ремешок к ее правому запястью и завязал его. Теперь она даже не сможет больше качаться на веревке вперед-назад. Она посмотрела в ведро. Тьма, наполненная крошечными точками света, начала приближаться к ней.

Карла смутно слышала стук молотка внутри дома, но не могла понять, что означает этот звук, не могла ни с чем его связать. Звук собственных рыданий коснулся ее ушей, по лбу покатились слезы. Но даже это все казалось очень далеким. Карла чувствовала, что с каждой секундой все больше слабеет, и потому отчаянно удерживала остатки сознания, не допуская победы шока. Ей казалось, что если ей удастся не забыться, не лишиться чувств, то что-то непременно, обязательно ее спасет. Только тогда у нее сохранится какой-то шанс. Она затрясла головой и тут же увидела, как тощий полез в карман штанов, вынул складной нож и открыл его. Изо всех сил дернувшись, она испытала мгновенную боль – и тут же к ней стремительно вернулась былая чистота мыслей.

Она вспомнила тело Джима, распростертое рядом с ней, жар его яркой крови, точный угол наклона его головы, когда он падал. Ее ужаснуло осознание того, что она не заботится о нем, что ее волнует только то, что происходит с ней сейчас: «Я жива, я не умру, как умер он, я видела его смерть, но своей не допущу». Да, погибать вот так очень не хотелось. Так что она будет бороться с этой чернотой, давящей на мозг, склоняющей к отрешенности и забытью. Карла наклонила голову вперед и недоверчиво осмотрела свое беспомощное тело.

В свете фар она увидела себя бледной и дрожащей, со сдвинутыми вместе ногами и широко раскинутыми руками – будто в какой-то перевернутой пародии на распятие. Плоть, знавшая прикосновения стольких мужчин и ее собственные ласки, теперь была выставлена, будто в ходе нечестивого языческого ритуала, на обозрение мирному звездному небу. Карла вдруг отчетливо поняла, что ее собираются по какой-то непонятной причине убить – и она ничего не сможет сделать, никакие мольбы не переломят ситуацию. Ее зарежут, и она будет мертва, и кровь будет литься в это ведро, пока разум будет угасать, наполненный ужасом и запоздалым желанием жить, жить еще целую вечность, еще много-много лет.

Это ее удивило.

Она все еще смотрела вверх, когда лезвие опустилось, а затем снова двинулось вверх, обожгло ее клитор и медленно и осторожно двинулось по животу, между грудями – и, после всего, прямо к шее. Рука, направлявшая острое железо, ловким жестом мясника рассекла переднюю яремную вену – и несколько мгновений спустя это прикончило Карлу.

Ведро начало наполняться. Дети разожгли огонь. Жилистый тип подошел поближе, всматриваясь в ее тело. Медленным, целенаправленным движением он потянулся прямо к вспоротой груди женщины и коснулся сердца. Оно было еще теплым, все еще билось. Он перерезал ножом вены и артерии и поднял мышцу на свет – но она все еще билась, дымясь на прохладном воздухе. Для мужчины этот момент был средоточием всех тайн и чудес: из всего, что он знал, – чем-то наиболее достойным поклонения. Он смотрел до тех пор, пока, наконец, сердце не унялось в его руке. Его глаза, обычно тусклые, наполнились прекрасным прохладным светом. Он припал губами к обрубку аорты и довольно заурчал.

– Я здесь все обыскал, – сказал Ник. – Дохлое дело.

Дэн стоял на коленях и поочередно отламывал ножки кухонных стульев – сиденья должны были пойти как заслоны на окна. Подняв взгляд на Ника, он заметил, что того снова начинают охватывать страх и отчаяние. «Этот взрослый мужик вот-вот в слезы ударится», – подумал он.

– Ладно, пока рано отчаиваться. Если даже его здесь нет, это не значит, что мы трупы. Я, кажется, придумал, как пробиться назад к машине. Вскипяти пока воду. Залей полные кастрюли и поставь на плиту – все, какие отыщешь.

– Это еще зачем? – Ник нахмурился.

Дэн холодно усмехнулся:

– Что, ни разу не приходилось проливать на себя кипяток?

На лице Ника мало-помалу проступило понимание.

– Могу предложить кое-что получше, – сказал он. – В холодильнике есть масло. Две бутылки, каждая – где-то по галлону.

– Верняк. Это гораздо лучше, чем вода. Тащи его сюда.

Дэн открыл пузатую печку и принялся загружать в нее ножки от стульев – оставив при этом дверцу открытой, чтобы можно было наблюдать за горением пламени. Мебель тут была лакированная – значит, займется быстро. А там уж и кочергу накалить будет проще простого. Стульев было шесть, по одному – на каждое оставшееся окно, за исключением большого на кухне. Дэн принялся за последний; Ник тем временем поднес спичку к каждой конфорке плиты, наполнил три кастрюли водой, а четвертую – маслом из холодильника.

Затем он поднял горелки на максимум и стал ждать.

– Ту тоже снимай, – сказал ему Дэн, кивая на дверь. За ней, сжавшись в комок, сидела Лора. Едва Ник вошел, она резко вздрогнула.

– Извини, надо ее снять, – пояснил он, однако она никак не отреагировала на его слова. Какого черта на нее нашло? Взгляд у Лоры был совсем потухший, почти мертвый, дыхание мелкими толчками вырывалось из груди. Но почему-то Ник не испытывал к ней ни капли жалости сейчас. Зато перед глазами всплыл последний образ свисавшей с дерева Карлы. С тех пор он не осмеливался смотреть на то дерево – не хотел знать, что ее убили. Слишком уж больно будет осознавать, что над ней учинили нечто... необратимое, что-то такое, что не пожелаешь ни врагу, ни, в первую очередь, себе. «Ну ладно, хватит уже треволнений за собственную шкуру», – подумал Ник почти со злостью и обрушил молоток на петли. Дверь упала в проход, и Лора, вздрогнув, скрестила руки на груди.

– Порядок! Волоки ее сюда! – донесся до Ника голос Дэна. – Только скорее!

Он повернулся к Лоре и произнес, стараясь звучать как можно мягче и заботливее:

– С тобой все будет в порядке. Обещаю.

Она посмотрела на него, но говорить ничего не стала.

Ник поднял дверное полотно. Проходя мимо комнаты Мардж, он увидел, что та стоит в дверном проеме – совершенно голая, но, похоже, не осознающая этого, – и следит за тем, как Дэн приколачивает поперечную планку раскуроченного стула к кухонному окну. От нее все еще тянуло сладковатым рвотным душком.

Внезапно Ника запоздало поразил абсурд ситуации. Ему нравилась Мардж – как друг и, возможно, как женщина, – и вот она стоит перед ним, бледная и обнаженная; позади нее – Лора, а справа на кровати – восходящая звезда американского кинематографа с пробитой головой и вспоротой шеей. Снаружи, у холма, – сборище каких-то полоумных, мучающих или уже убивших Карлу, его самую крепкую любовь на протяжении всех этих лет. И вот он сам – ломает двери, кипятит воду и масло, печется о собственной сохранности. Каких-то полчаса назад он мирно спал – или, по крайней мере, пытался уснуть – в маленьком уютном домике среди заповедных лесов штата Мэн. С постели его подняли звон бьющегося стекла и человеческие вопли – и вот теперь они с Дэном баррикадируются, ко всем чертям. Все это пронеслось у него в голове примерно за четверть секунды, когда он подтащил дверь к тому большому кухонному окну над раковиной – испытывая при этом глубокое чувство абсурда и печали. И вместе со всем этим – мысль о смерти, насильственной смерти. Его собственной.

И он задавался вопросом: «Как такое может быть? Почему мы? Почему я?»

– Позволь мне помочь, – сказала Мардж.

Дэн взглянул на нее и улыбнулся.

– Тебе понадобится кое-какая одежда, – сказал он.

Мардж сразу исчезла в спальне. Мгновение спустя она вернулась уже в рубашке и джинсах и помогала Нику удерживать дверь, пока Дэн забивал гвозди в стену и подоконник. Она понюхала воздух и нахмурилась:

– Что-то горит.

– Выключи кастрюлю с маслом, – коротко распорядился Дэн.

Они сработались быстро, и Дэн возблагодарил Бога за то, что в этом доме хватало длинных и крепких гвоздей. Вскоре они покончили со всеми окнами. Дэн проверил пламя в печке и, с удовлетворением обнаружив, что оно полыхает вовсю, сунул в него кочергу.

– Нам понадобятся полотенца или что-то похожее, – сказал он Мардж. – Желательно потолще. Когда кастрюли и кочерга основательно раскалятся, за них не возьмешься голыми руками.

– Не проблема, – кивнула она. – Принесу.

Дэн не смог сдержать улыбки, поняв, что Мардж вернулась в нормальное состояние. Нормальное? Пожалуй, даже лучше, чем прежде. Сейчас она еще больше походила на свою сестру – такая же бесстрашная и деятельная. Он даже испытал нечто вроде гордости за нее. Вот если бы только подружка Ника хоть немного очухалась. С последним сиденьем от стула и гвоздями в руке он прошел в ее комнату и обнаружил, что Лора по-прежнему неподвижно сидит на полу.