Джек Керуак – В дороге (страница 8)
Я сказал: «Джен, какая чудесная песня».
«Самая чудесная из всех», – ответил он с улыбкой.
«Желаю тебе доброго пути, и будь там счастлив».
«Я всегда уезжаю, чтобы куда-нибудь ехать».
Монтана Слим спал. Он проснулся и сказал мне: «Эй, Блэки, как насчёт того, чтобы копнуть Шайенн этой ночью, прежде чем двинуть в Денвер?» – «Нормально». Я был вполне пьян, чтобы во что-нибудь встрять.
Когда грузовик добрался до окраин Шайенна, мы увидели высокие красные огни местной радиостанции, и внезапно въехали в огромную толпу людей, которая текла по обоим тротуарам. «Адские колокола, это Неделя Дикого Запада», – сказал Слим. Большие толпы бизнесменов, толстых бизнесменов в сапогах и десятигаллонных шляпах, со своими дородными женами в нарядах пастушек, суетливыми и шумными на шатких тротуарах старого Шайенна; внизу виднелись длинные цепочки бульварных огней в новом центре Шайенна, но праздник был сосредоточен в Старом городе. Пальба холостыми патронами. Салуны наполнены до тротуаров. Я был поражён, и в то же время чувствовал, насколько это смешно: во время своего первого броска на Запад я увидел, до каких абсурдных приёмов он опустился, чтобы сохранить свою гордую традицию. Нам пришлось соскочить с грузовика и распрощаться; у миннесотцев не было никакого интереса тут торчать. Было грустно смотреть, как они уезжают, и я понял, что никогда их больше не увижу, но так оно и было. «Не заморозьте свою задницу этой ночью», – предупредил я. – «А ты не сожги свою в пустыне завтра днём». – «Со мной всё в порядке, во всяком случае до конца этой зябкой ночи», – сказал Джен. И грузовик ушёл, продираясь через толпу, и никто не обращал внимания на странных детей под брезентом, смотревших на город, как младенцы из-под покрывала. Я глядел, как он исчезает в ночи.
5
Я остался с Монтаной Слимом, и мы двинули по барам. У меня было около семи долларов, пять из них я по глупости спустил в эту ночь. Сначала мы тусовались со всеми ковбойскими туристами, нефтяниками и владельцами ранчо, в барах, в дверях, на тротуаре; затем я на время оставил Слима, который побрёл по улицам, малость ошалев от виски и пива: он был таким пьяным; его глаза остекленели, и минуту спустя он будет о чём-то рассказывать абсолютному незнакомцу. Я вошёл в мексиканский ресторанчик, и официантка была прекрасной мексиканкой. Я поел, а потом написал ей маленькую любовную записку на обратной стороне счёта. Ресторанчик был пуст; все были где-то ещё и пили. Я попросил её перевернуть счёт. Она прочитала и рассмеялась. Это было небольшое стихотворение о том, как бы я хотел, чтобы она пришла и была со мной этой ночью.
«Я бы с удовольствием, чикито, но у меня встреча с моим парнем».
«Ты не можешь послать его?»
«Нет, нет, не могу», – сказала она грустно, и мне понравилось, как она это сказала.
«Я приду ещё», – сказал я, и она сказала: «В любое время, малыш». Я поторчал там ещё, чтобы на неё полюбоваться, и выпил ещё одну чашку кофе. Её приятель угрюмо вошёл и хотел знать, когда она освободится. Она суетилась, чтобы быстрее закрыть заведение. Я должен был уйти. Я подарил ей улыбку, когда уходил. Снаружи всё было таким же диким, разве что толстяки уже напились и громко орали. Это было занятно. Там были индейские вожди, они бродили в больших головных уборах, такие торжественные среди покрасневших пьяных лиц. Я увидел, как Слим шагает, качаясь, и пошёл вместе с ним.
Он сказал: «Я только что написал открытку моему Па в Монтану. Ты не мог бы найти почтовый ящик и опустить её?» Это была странная просьба; он дал мне открытку и прошёл через распашные двери салуна. Я взял открытку, подошёл к ящику и быстро взглянул на неё. «Дорогой Па, я буду дома в среду. Со мной всё в порядке, и я надеюсь, что и с тобой тоже. Ричард». Так я увидел его с другой стороны; как нежен он был со своим отцом. Я пошёл в бар и присоединился к нему. Мы подклеили двух девушек, симпатичную юную блондинку и толстую брюнетку. Они были глупые и угрюмые, но мы хотели ими заняться. Мы повели их в покосившийся ночной клуб, который уже закрывался, и там я спустил всё, кроме двух долларов, на виски для них и пиво для нас. Я напился и мне было всё равно; всё было прекрасно. Всё моё существо и цель были нацелены на маленькую блондинку. Я хотел войти туда изо всех моих сил. Я обнял её и хотел ей это сказать. Ночной клуб закрылся, и все мы вышли на пыльные шаткие тротуары. Я взглянул на небо; чистые, чудесные звезды всё ещё были там и горели. Девушки хотели пойти на автостанцию, так что мы все туда пошли, но они явно хотели встретить какого-то моряка, который их ждал там, двоюродного брата толстушки, а с ним были его друзья. Я сказал блондинке: «В чём дело?» Она сказала, что хочет поехать домой, в Колорадо, прямо по трассе на юг от Шайенна. «Я отвезу тебя на автобусе», – сказал я.
«Нет, автобус останавливается на шоссе, и мне придётся идти пешком через эту чёртову прерию. Я весь день гляжу на эту чёртову дрянь, и я не собираюсь идти по ней этой ночью».
«Ах, слушай, мы приятно пройдёмся по прерии среди цветов».
«Там нет никаких цветов» – сказала она. – «Я хочу уехать в Нью-Йорк. Я устала от этого. Мне некуда идти, кроме Шайенна, и в Шайенне тоже ничего нет».
«В Нью-Йорке тоже ничего нет».
«Чёрта с два там нет», – сказала она, скривив губы.
Автостанция была набита до дверей. Все люди ждали автобусов или просто стояли вокруг; там было много индейцев, которые смотрели на всё своими каменными глазами. Девушка отвязалась от моих бесед и присоединилась к моряку и остальным. Слим дремал на скамейке. Я присел. Полы на автостанциях одинаковы по всей стране, они всегда покрыты окурками и плевками, и они вызывают чувство грусти, которое бывает только на автостанциях. В этот миг здесь было в точности как в Ньюарке, за исключением великого простора снаружи, который я так полюбил. Я сожалел о том, что нарушил чистоту всей моей поездки, не сэкономив ни цента и по-идиотски проведя время, дурачась с этой хмурой девушкой и растратив все свои деньги. От этого я ослаб. Я так долго не спал, что слишком устал, чтобы бурчать и суетиться, и решил заснуть; я свернулся калачиком на сиденье, с моей холщовой сумкой под головой, и проспал до восьми утра среди мечтательных шумов и гула на станции и сотен проходивших мимо людей.
Я проснулся с сильной головной болью. Слим уехал – думаю, что в Монтану. Я вышел на улицу. И там, в голубом воздухе, я впервые увидел вдали огромные снежные вершины Скалистых гор. Я сделал глубокий вдох. Мне было нужно немедленно добраться до Денвера. Сперва я съел завтрак, скромный тост, кофе и одно яйцо, а затем выбрался из города на шоссе. Фестиваль Дикого Запада всё ещё продолжался; шло родео, и крики и прыжки должны были начаться снова и снова. Я оставил их позади. Я хотел увидеть свою шайку в Денвере. Я прошёл по железнодорожному путепроводу и добрался до кучки бараков, где расходились две трассы, обе на Денвер.
Я выбрал ближнюю к горам, чтобы на них смотреть, и начал голосовать. Меня сразу подвёз молодой парень из Коннектикута, который ездил по стране в своей колымаге и рисовал; он был сыном редактора на Востоке. Он болтал и болтал; меня тошнило от выпивки и от высоты. В какой-то момент мне почти пришлось высунуть голову в окно. Но к тому времени, когда он высадил меня в Лонгмонте, Колорадо, я уже чувствовал себя нормально и даже начал рассказывать ему о состоянии моих собственных путешествий. Он пожелал мне удачи. В Лонгмонте было прекрасно. Под огромным старым деревом была зелёная лужайка рядом с заправкой. Я спросил дежурного, могу ли я там поспать, и он сказал «конечно»; поэтому я вынул шерстяную рубашку, лёг на неё лицом, выставив локоть, и какой-то миг смотрел одним глазом на снежные Скалистые горы под палящим солнцем. Я проспал два восхитительных часа, единственным дискомфортом был случайный колорадский муравей. «И вот я в Колорадо!» – продолжал я радостно думать. – «Чёрт! чёрт! чёрт! Я это сделал!» И после освежающего сна, наполненного паутинными мечтами о моей прошлой жизни на Востоке, я встал, умылся в мужской комнате на вокзале и пошёл, ладный и скользкий, как скрипка, и взял себе богатый густой молочный коктейль в придорожном ларьке, чтобы добавить немного холода в мой горячий, измученный желудок.
Между прочим, одна очень красивая колорадская девочка встряхнула меня этими сливками; она была вся в улыбках; я был благодарен, это перевесило прошлую ночь. Я сказал себе: «Вау! Каким же будет