Джек Кавано – Колонисты (страница 2)
Она так и не узнала, почему отец пошел ей навстречу. То ли почувствовал, как страдает ее самолюбие, то ли она просто измучила его своими просьбами. А впрочем, так ли это важно? Главное, что Бенджамин Морган заключил с дочерью сделку: днем она посещает школу мистера Браунелла, а по вечерам он учит ее всему тому, что она только пожелает.
Перед Присциллой распахнулись двери в новый, чудесный мир. Она открыла для себя царство древних текстов; она ломала голову над философскими сочинениями; но самое острое наслаждение доставляла ей строгая красота математики.
И вот все пошло прахом. Отныне отцовский кабинет принадлежит Филипу. Ее безнадежно скучному старшему братцу прочили блестящее будущее с детства. Многие прониклись убеждением, что в один прекрасный день он станет ректором Гарварда, а то и губернатором колонии. В этом надутом умнике души не чаяли напыщенные, застегнутые на все пуговицы консерваторы, ведь он был сделан с ними из одного теста. Да, Филип — не отец: он никогда не поймет ее страданий. И ни за что не позволит ей продолжить учебу. Он не захочет тратить на нее свое драгоценное время. Он ненавидит ее не меньше, чем она его. Яснее ясного, что со смертью отца дверь в мир знаний для нее захлопнулась навсегда.
Загудел колокол. Услышав его низкий, печальный голос, люди, пришедшие проводить Бенджамина Моргана в последний путь, разом смолкли. Пастор закрыл крышку домовины. Рядом с ним уже стояли крепкие молодые мужчины, которым предстояло нести гроб. Однако из шести носильщиков на месте были только пятеро.
Джаред Морган появился в гостиной, прыгая на одной ноге, — он пытался на ходу натянуть ботинок. «Джаред есть Джаред, — пронеслось в голове у Присциллы. — Безответственный мальчишка. Думает только о себе. Наверняка бегал на реку». Так и не совладав с ботинком, Джаред решил топнуть ногой по полу. От удара нога влетела в ботинок. Вдохновленный успехом, Джаред еще несколько раз топнул ногой. Наконец, облегченно вздохнув, он выпрямился, провел пятерней по светло-русым волосам и быстро занял свое место у гроба.
Под скорбный плач колокола носильщики подняли гроб на плечи. Тяжелое траурное покрывало — собственность города — медленно опустилось на домовину, укрыв вместе с ней и тех, кто ее нес. Четверо влиятельных горожан поддерживали концы покрывала, не давая ему соскользнуть. Можно было двигаться в путь.
Похоронную процессию возглавили священник и городские судьи. За ними шли носильщики с гробом на плечах, замыкали шествие близкие и друзья покойного. Присцилла поискала глазами мать. Увидев ее, она нахмурилась. Около Констанции Морган, опиравшейся на руку Филипа, обретался дородный бостонский коммерсант Дэниэл Коул. Пенелопа семенила сзади.
Дружившие с детства Дэниэл Коул и Констанция Мэйхью когда-то были очень близки. Так близки, что, по мнению многих, дело шло к свадьбе. Городские кумушки не поленились рассказать Присцилле, как все изумились, когда Констанция остановила свой выбор на Бенджамине Моргане — ведь Дэниэл считался более выгодной партией.
Рядом с бостонцем, который походил на громадного грузного медведя с массивной седой головой, вдова Бенджамина Моргана выглядела чрезвычайно хрупкой. Своей огромной лапищей мистер Коул обнимал Констанцию за плечи, и это до крайности не понравилось Присцилле. Этот человек был ей глубоко неприятен, и сама мысль о том, что он прикасается к ее матери, заставляла девушку содрогаться от отвращения.
Хотя Присцилла Морган и присоединилась к похоронной процессии, она предпочла держаться на почтительном расстоянии от остальных членов семьи. «Уж лучше быть одной, — угрюмо размышляла она. — Так проще жить. Буду заботиться только о себе. Никого не впущу в свое сердце. Никому не позволю причинить мне боль». Девушка так глубоко ушла в себя, что, когда за ее спиной раздался чей-то тихий голос, она невольно вздрогнула.
— Как ты думаешь, меня не пригвоздят к позорному столбу, если я пренебрегу правилами и пойду рядом с тобой?
Присцилла с досадой обернулась. Перед ней стояла Энн Пирпонт, тоненькая девушка с большими ясными глазами и приветливой улыбкой. Совсем юная — на несколько лет моложе Присциллы, — она тем не менее была выше ее ростом. Впрочем, Присцилла с детства отличалась миниатюрностью. Энн относилась к тем немногим женщинам, которыми Присцилла искренне восхищалась. Она была не только умна, но и обладала незаурядным поэтическим даром.
Присцилла была очень сильно привязана к этой хрупкой ясноглазой девушке, чему и сама несказанно удивлялась, ведь они с Энн — как вода и огонь, полярные противоположности. Взять хотя бы характер. Присцилла никогда не видела подругу раздраженной. Собственно говоря, она вообще не видела, чтобы та злилась, упрямилась или своевольничала. Сумасбродная, не в меру строптивая, вспыльчивая от природы, Присцилла искренне недоумевала, как так можно жить? Но настоящим камнем преткновения стал для них Джаред. Присцилла никак не могла взять в толк, что нашла в ее безалаберном братце умница Энн. А Энн между тем была влюблена в него, да и он по-своему, жалко и неумело, тянулся к ней.
— Если ты хочешь побыть одна, я уйду, — кротко сказала Энн.
После недолгого молчания — Присцилла вспомнила о только что данном себе зароке — она, слегка пожав подруге руку, ответила:
— Останься. Я буду только рада.
Энн Пирпонт улыбнулась. Улыбка была такой нежной и любящей, что Присцилле показалось, будто ее накрыло теплой и ласковой волной.
Процессия медленно двигалась по дороге, петляющей вдоль реки Чарлз, к маленькому кладбищу, которое располагалось на холме. Присцилла слышала, как заходится в хриплом мучительном кашле ее старший брат. Филип был болезненным с детства. Пыль, переутомление или тревога могли вызвать у него припадки удушья. Присцилла — хотя и была далека от мысли, что он притворяется, — находила, что частенько эти приступы случаются тогда, когда Филип хочет увильнуть от какого-нибудь дела.
Участники траурной церемонии столпились у открытой могилы. Заросший бурьяном, вереском, кустами барбариса и чахлыми березами холм выглядел диким и пустынным. Могилы были разбросаны как попало — никому, видимо, не приходило в голову хоть сколько-нибудь обиходить кладбище.
Родные и друзья покойного хранили чинное молчание. Погребальной службы не было. Пуритане [1]не желали следовать примеру католиков, которые полагали, что усопшему необходима молитва. Сжав губы, они смотрели, как гроб опускают в могилу.
Кроме наследства, которое Бенджамин Морган оставил своей семье, о пройденном им пути напоминали только слова, начертанные на надгробии. Их сочинила Энн Пирпонт.
Когда Присцилла покупала надгробный камень — твердую, темную плиту шиферного сланца из Северного Уэльса, у нее осведомились, какую надпись она желает видеть на памятнике. Девушка полюбопытствовала, что пишут в подобных случаях. Традиционный вариант выглядел так:
Другие надписи были не лучше, и она попросила Энн Пирпонт сочинить эпитафию. На тяжелой плите, легшей на могилу Бенджамина Моргана, было высечено:
— Замечательная надпись, — шепнула Присцилла, наклонившись к Энн.
Юная поэтесса мучительно покраснела.
— Спасибо, — смущенно пробормотала она.
Погребение закончилось, и знакомые отца гуськом потянулись вниз. За ними чуть ли не бегом припустил Джаред. Филип и Пенелопа стояли у самого края открытой могилы. При взгляде на старшего брата в душе Присциллы поднялось чувство неприязни. Отныне глава семьи — он. Присцилла до сих пор не могла смириться с этим. Никто не думал, что все так обернется. Бенджамин Морган прожил лишь половину отпущенного ему срока. Он был таким прекрасным, таким добрым человеком…
«Почему, ну почему убили его, а не Филипа?»
Она спрашивала себя об этом с той самой минуты, как в их дом вошла беда. С любовью к отцу могла поспорить только ненависть к брату. Рассудком она понимала, что ее мысли чудовищны, — и не могла избавиться от них. «Почему, ну почему убили отца, а не Филипа?»
Они покинули дом вместе, а вернулся только Филип. Отца пронзили две стрелы и пуля, а на брате не было даже пустяковой царапины. Это не укладывалось в ее голове. Наверняка, ну наверняка же Филип мог спасти отца! Но вот вопрос: предпринял ли он что-нибудь ради его спасения? Он говорит, что да. И все-таки кто знает, кто знает…
— Присцилла.
Услышав незнакомый голос, она вздрогнула.
— Я напугал вас? — В этих словах звучало скорее удовлетворение, нежели сожаление. Сверху вниз холодными стальными глазами на нее смотрел Дэниэл Коул. — Я просто хотел сказать, что если я могу чем-то помочь вашей семье… А я и впрямь готов сделать для вас все… видите ли… мы с вашей матушкой старинные друзья.
— Благодарю вас за поддержку, сэр, — надменно сощурилась Присцилла.
Оскорбленный ее ледяным тоном, коммерсант зашагал прочь, но тут же вернулся и разразился тирадой:
— Смерть — это только начало. Ничем другим я не могу объяснить тот факт, что самыми светлыми днями моей жизни стали те два дня, когда я похоронил жену и сына! Если вы не будете столь эгоистичной, поймете: это лучшее, что могло случиться с вашим отцом.