Джехи Лим – Твой рай (страница 11)

Он не раз засыпал, даже не снимая пропахшую потом одежду. Иногда Сангхак просыпался посреди ночи из-за жажды, не мог снова заснуть и ворочался до самого утра. Он тосковал по запаху женского тела, его теплу. День, когда Сангхак пошел в бордель в Чайна-Виллидж, не принес ему ничего хорошего. Азиатские рабочие могли себе позволить не так много женщин. Женщина не могла понять его, а он не мог понять женщину. Казалось бы, не так уж это и трудно: разделить постель друг с другом. Сделка была оговоренной, условия просты. Тело женщины было теплым, и ему было хорошо внутри него. Но в те дни, когда Сангхак приходил домой из борделя, он почему-то выпивал больше. Однако за все это время у него не возникло ни единой мысли о женитьбе. Он просто ощущал, что быть одному тяжело и обременительно.

Сангхак взял сигарету и закурил.

– Я слышал, что в церкви есть кто-то, кто поедет на родину в следующем месяце, – не сдавался Чансок.

Его сердце сжималось каждый раз, когда он слышал, что Сангхак по ночам пьет, играет в азартные игры и нарывается на стычки с рабочими из других стран. «В кого он превратился?» Ведь этот человек помог Чансоку не только научиться грамоте, но и сохранить бодрость духа. Он был ему как старший брат и отец. Много раз Чансок тайно подражал мимике Сангхака и даже его голосу, потому что хотел быть похожим на него.

– О чем вы говорите, когда собираетесь в твоей комнате, хен?

Когда Сангхак не ответил на его слова о церкви, Чансок сменил тему. Друг, который только что затушил сигарету, наконец открыл рот, как будто ему задали вопрос, которого он ждал.

– Тебе тоже стоит узнать, почему мы приехали на остров в качестве рабочей силы сразу после японцев.

– Не потому ли, что мы обходимся дешевле?

Чансок говорил таким тоном, как будто тоже теперь во всем этом разбирался.

– Слушай, японские рабочие знали, что труд на апельсиновой ферме в Калифорнии в два раза выгоднее, чем здесь. Они просто не захотели оставаться. Местным плантаторам попросту не удержать их. Эти плантаторы – они не дураки. Они понимали, что потеряют деньги, и просто нашли кого-то на замену.

– Но разве наш хозяин так плох? Он построил нам церковь, верно? – вспомнил Чансок о церкви Эва на территории «Лагеря девять».

– Им выгоднее, чтобы послушные работяги, не требуя повышения зарплаты, ходили в церковь вместо того, чтобы пить, играть в азартные игры и драться. Таких легче контролировать. Вполне естественно, что, если ты религиозен, ты не будешь ввязываться в неприятности. Объединенными усилиями мы заработали им около шестисот тысяч долларов, и под влиянием момента они решили построить церковь.

Взгляд Сангхака на мир по-прежнему оставался проницательным и правильным. Чансока это поражало до глубины души, но в то же время он испытывал благодарность к другу. Его позиция сильно отличалась от позиции самого Чансока, который думал только о том, как бы уйти с плантации и заработать больше денег.

Тогда Чансок подумал, что Сангхаку было бы здорово жениться, и решил постараться его как-нибудь уговорить.

Для корейцев жизнь японских рабочих была объектом зависти. Место, где они жили, было просторнее и роскошнее, чем «Лагерь девять». Каждому хозяйству был предоставлен отдельный дом, причем дома были разной формы. Даже женщины однажды заглянули на их кухню и обалдели настолько, что рты у них потом не закрывались:

– У них на полу паркет! Как же я завидую людям, которые ходят из комнаты в комнату и на кухню без обуви!

Корейские рабочие получали меньше, и обращались с ними хуже, чем с японцами. Только спустя долгое время Чансок понял, что умелость, организованность и национальная сплоченность определяют заработную плату рабочего. Поехав в центр Гонолулу, можно было увидеть множество японских магазинов, где корейцы закупали предметы первой необходимости. Японцы жили гораздо лучше, чем корейцы, работавшие на плантациях. Вот причина, по которой Чансок хотел заняться бизнесом.

Ему хотелось делать деньги. Он хотел завладеть большим участком земли, построить дом, обзавестись хозяйством, подобно плантатору, и вырастить детей. Утром ему хотелось наливать в кружку кофе и прогуливаться по зеленым полям, где рос сахарный тростник, хотелось ступать по земле, которая была записана на него, и ладонями щупать зерна, прорастающие в ней. Ему хотелось получить возмещение за все то время, когда его угнетали и подавляли. Поскольку тут был новый мир, ничего невозможного в нем не было.

– Но владельцы плантаций ведь хвалят корейских рабочих за честность и усердие по сравнению с китайцами, которые вечно грубят, или японцами, которые бастуют всякий раз, когда им что-то не нравится, разве не так? – осторожно спросил Чансок, обеспокоенный тем, что он может оказаться единственным в этом мнении.

– Не означает ли это, что нами легко управлять? Это вовсе не комплимент. – Тон Сангхака был немного язвительным, но если задуматься, слова его были верны, как и всегда. – Поэтому нам тоже нужно искать что-то новое. Если рассчитывать только на зарплаты рабочих, в будущем станет сложнее. А вдруг так случится, что ты постареешь и не сможешь работать, а детей, которые бы о тебе заботились, не будет…

– Верно. В конце концов, Пхова – чужой край. Даже если ты тут посадишь рис и капусту, это будет по-прежнему чужая земля, пока ты не осядешь на ней и не заведешь детей.

– Значит, нам стоит жениться. Привезти невесту из Чосона…

Чансок был счастлив, что разговор снова направился в желанное для него русло.

Выписать невесту по фотографии стоит денег. Для Сангхака это была довольно ощутимая сумма. Накопи он столько, он хотел бы передать накопления домой, сыну. Он просто не знал как. Если бы он только знал, где живет его сын, он послал бы ему денег, даже если для этого пришлось бы влезть в долги. Он знал, что Чансок очень заботливый и внимательный человек – он не станет выписывать невесту для себя одного. А Сангхак был совершенно не в настроении стричься, а потом одалживать костюм и идти фотографироваться. Невеста по фотографии? Сангхак усмехнулся как человек, который на мгновение погряз в фантазиях.

Тэхо, присоединившийся к ним с запозданием, заявил о своем намерении не жениться.

– Я собираюсь открыть большой ресторан. Разве у нас тут не место встречи Востока и Запада? Сейчас у меня нет ни денег, ни времени, но я обязательно открою ресторан, достойный того, чтобы написать свое имя на вывеске.

– Нет ничего невозможного для такого мастера, как ты, хен. Но не потому ли это, что ты не можешь забыть ту свою любовь?

– Почему люди мне не верят? Человек, державший в руках такую женщину, не может даже мечтать о другой… Вы-то хоть верите, что я ее не выдумал?

– Значит, ты думаешь заработать немного денег и найти ту женщину?

– Почему бы и нет? Если судьба и карма благоволят, люди всегда могут найти друг друга. В этом вся красота жизни. – Этими словами Тэхо всегда заканчивал разговор о браке.

Ходил слух, что он, когда только приехал на Пхова, привез с собой золото. Золото, купленное в России. Никто не знал, правда это или нет, но никто не спрашивал прямо.

С золотом или без, а Тэхо выполнял самую тяжелую работу на плантации: полив. Задача заключалась в том, чтобы относить воду в поля. Здесь, на Пхова, дождь шел три-четыре раза в день, а затем прояснялось, но когда наступала сушь, сахарный тростник поникал, обнажая корни.

Собрать поток воды, спускающийся со склона горы, затем вскопать землю и провести ее к полям сахарного тростника, было тяжко даже сильным мужчинам. Поэтому немногие рвались на эту работу, хотя зарплата там была намного выше, чем у рабочих на полях сахарного тростника. Тэхо же трудился без перерыва, даже по выходным – копал могилы для похоронного бюро, чем тоже никто не хотел заниматься, но что довольно неплохо оплачивалось.

– Я начинаю махать лопатой, а когда вырываю яму со свой рост, пот льется по спине как дождь. Но знал бы ты, как там уютно и прохладно…

– Вы не закопали ли на черный день парочку золотых самородков?

– Золотых самородков?

Хоть Чансок сказал это в шутку, Тэхо не стал отрицать предположения, что он привез-таки с собой золото.

Симен не хотела бы возвращаться в свой родной город, но иногда она сожалела о том, что приехала на Пхова. Особенно в те дни, когда таскала на плечах через поле охапку сахарного тростника. Расчищая поле от кустов, она не раз резала пальцы. Она и оглянуться не успела, а руки ее уже огрубели и стали похожи на мужские, как и мускулистые плечи.

Тэхо вошел в ее бедственное положение и предложил выход: «Как насчет того, чтобы получать оплату за стирку и готовку для одиноких мужчин, живущих в лагере?» Он добавил, что это, вероятно, будет приятнее, чем работа на полях. Но предложение затронуло гордость Симен. Она выслушала его и ничего не ответила. Женщина прожила всю свою жизнь, питаясь тем, что готовили другие, и мысль о том, что в чужой стране ей придется сделаться кухаркой, отвращала ее, поэтому она отказалась. Хоть работа на ферме была трудна, в ней имелись свои плюсы. К примеру, после этого каторжного труда Симен спала сладко, словно младенец. Она спала так, будто умерла, и, когда просыпалась, ее тело чувствовало себя отдохнувшим и обновленным.

В то время господин и госпожа Квак, которых она встретила на острове, вернулись на родину. Рабочим, которым раньше готовила жена господина Квака, пришлось задуматься о питании. Тогда Тэхо вновь спросил Симен. Женщина колебалась. Недавно она упала и повредила ногу, которая еще не полностью зажила. Симен была благодарна Тэхо, который научил ее выращивать гвоздику в качестве побочного заработка. В итоге она уволилась с плантации и начала трижды в день готовить для шестерых рабочих, включая Тэхо, и стирать их одежду. Платы за стирку и питание, которые они регулярно вносили, вполне хватало на жизнь.