Джеффри Линдсей – Последний дубль Декстера (страница 35)
С минуту я оглядывал свой снова ставший просторным рабочий кабинет. Казалось, я уже сто лет не оставался здесь один, без маячившего над плечом Роберта. Находиться в своей берлоге без него и Ренни было почти как вернуться домой после долгой утомительной поездки. Несколько минут я приходил в себя, раскладывая вещи по местам: Роберт ставил их по принципу «как красивее». Потом я постоял еще немного, не без удовлетворения осматривая плоды своего труда и раздумывая, чем бы заняться. Собственно, из назначенных мне работ осталось только две: наставлять Роберта и охранять Джекки. Однако Роберт с Ренни ушли, а Джекки находилась где-то под опекой Деборы.
Я почувствовал замешательство: что делать, если делать нечего? Я напряг свой могучий интеллект, но на ум не пришло ничего, кроме того, что к трем часам мне нужно на родительское собрание в школу Коди. Время близилось к половине одиннадцатого, до начала собрания было еще долго, а мне хотелось сделать что-нибудь позитивное, толковое, умное и полезное, – и ничего такого, как назло, не подворачивалось. Однако Декстер славен своей изобретательностью, и на выбор правильного курса действий у меня ушло не больше пары минут. Я решительным шагом подошел к рабочему столу, столь же решительно плюхнулся в свое вращающееся кресло, откинулся на спинку, сделал глубокий вдох через нос…
…И поспешно выдохнул через рот. Не без раздражения, поскольку на столе, где не полагалось находиться ничему, кроме чистой промокашки, Роберт оставил свою газету. Терпеть не могу у себя мусора, особенно чужого. Я потянулся выкинуть ее и увидел лежавшую под ней – обычно-то она стояла в дальнем правом углу стола – фотографию Декстера в кругу семьи. На прошлое Рождество Рита настояла на том, чтобы мы сходили к настоящему фотографу и заказали настоящий семейный портрет. Это, конечно, превратилось в целое событие: заставить всех одеться как надо, причесаться, умыть носы и – что труднее всего – сделать перед камерой милые лица. Однако же нам это в конце концов удалось, и вот вам результат: Рита с Эстор слева, сидящий Коди перед ними, и Декстер с Лили-Энн на руках. И хотя Коди не то чтобы улыбался, но, по крайней мере, из выражения его лица не явствовало, что он мечтает воткнуть в фотографа нож.
Я вставил фотографию в рамку и держал у себя на столе, потому что так положено делать всем нормальным людям. И Роберт, выходит, тайком смотрел на нее, ощущая при этом какую-то вину – иначе зачем бы ему прятать ее под газетой? Из всех раздражающих вещей, которые он делал, эта раздражала более других, хотя я не мог бы сказать почему. Однако я не позволил своему настроению испортиться из-за такого пустяка; вместо этого я протер серебряную рамку, смахнул со стекла воображаемые отпечатки пальцев и поставил фото на место. После этого снова откинулся на спинку кресла и задумался.
Вполне естественно, первая моя мысль была о Роберте, и я бы не назвал эту мысль особенно доброй. Я всегда считал, что актеры, писатели, художники и прочие психи от искусства – народ странный, но Роберт занимал отдельную экологическую нишу, и раздражал он меня гораздо сильнее, чем полагалось бы. В принципе люди редко вызывают мое раздражение, поскольку, если подумать, это всего лишь сочетание плоти и крови, а кому как не мне знать, насколько они хрупки и недолговечны. Однако в Роберте ощущалось нечто такое, что пробивалось сквозь мое обычное безразличие к людскому племени, и причина этого вряд ли крылась только в его обезьяньей интерпретации моих непроизвольных привычек. Кстати, я правда морщу нос, читая письменные распоряжения начальства?
И в любом случае, что мне до того, если я так делаю, а Роберт мне подражает? Если все мои ужимки и прочие штуки попадут на голубой экран, разве это не своего рода бессмертие? Точнее, – что для меня даже лучше – бессмертие анонимное? Однако даже эта мысль не заставляла меня относиться к нему лучше; подозреваю, что моя антипатия носила чисто эстетический характер. Меня учили, что самое ценное в искусстве – это оригинальность, а искусство Роберта, если подумать, основывалось преимущественно на имитации. Помнится, в университете мне говорили, что так не годится. Искусство создает что-то
…Если не считать того, что это лишено смысла: ведь его герой не женат. Тогда что это, простое любопытство? Но откуда такое смятение? Нет, тут таилось что-то другое…
Может, он искренне переживает из-за отсутствия у него собственной семьи? Ну да, он ведь сам об этом говорил, правда не слишком убедительно. И все же другого объяснения я не нашел, если только, конечно, не допустить, что он, находясь в окружении самых гламурных красоток планеты, не воспылал вдруг страстью к Рите. При всем моем уважении к Рите, верилось в это еще меньше.
И если это не его персонаж, не Рита и не дети, в чем тогда причина его интереса к фотографии? Ведь на ней нет больше ничего, кроме…
Где-то глубоко-глубоко, в недрах Центра Обработки Разведывательных Данных Отдела Исследования Человеческой Натуры Университета Декстера, прозвенел едва слышный звоночек, означавший поступление новой информации в ящик с надписью «ВХОДЯЩИЕ», и я прервал свои размышления, чтобы глянуть, что там. Собственно, в сообщении говорилось, что на фото имеется и еще один объект – я сам. Декстер собственной персоной.
Разумеется, у Роберта не было ни одной убедительной причины смотреть на мою фотографию. Нет, точно нет: он изображал из себя этакого самца-мачо… Правда, он не был женат, судя по всему избегал общества красивых женщин, щеголял безукоризненной стрижкой и еще более безукоризненными ботинками, настаивал на том, чтобы его звали не Боб, но Роберт, и всегда очень за собой следил – очень, очень следил. Порой я ловил его на том, что он смотрит на Декстера с некоторой чуть отстраненной, но все-таки страстью, и это заставляло Попутчика неуютно ежиться. Его боготворил единственный известный мне мужчина, наряжавшийся Кармен Мирандой. И главное, Роберт –
Декстер привык гордиться своими мозгами, и они, как правило, работают вполне неплохо. Поэтому в тех редких случаях, когда они делают это медленнее, чем хотелось бы, мне приходится делать паузу и решать вопрос, не поесть ли рыбы. Потому что, глядя на все эти явные намеки и подсказки, я до сих пор не пришел к совершенно очевидному выводу.
Роберт – гей.
И, похоже, в результате своего интенсивного изучения Декстера с его очарованием и блеском Роберт проникся интересом к объекту. То есть ко
Разумеется, я мог его понять. Узнать меня – значит полюбить меня. В конце концов, себе я тоже нравлюсь. Перечень моих достоинств может занять больше половины писчего листа; другое дело, что последним пунктом будет фраза «хорошо управляется с ножом». Впрочем, все эти детали мало что значат для посредственностей вроде Роберта: для них важна внешность. Ну да, я не раз и не два слышал, что на меня вполне можно смотреть без содрогания, – и слышал даже от тех, кто в таких вещах разбирается. Мне на это, в общем-то, наплевать: симпатичная внешность важна для тех, кому нужен секс, а мне он практически безразличен. А вот Роберту – нет. Значит, имея возможность выбирать из половины Голливуда, он остановился на Декстере.
То есть я ему нравлюсь. По-настоящему
Право же, это было уже слишком. Впрочем, это подтверждало мое невысокое мнение о его интеллектуальных способностях. Я? Неужели? Приятно, конечно, но это совершенно исключено. Как, скажите на милость, работать с тем, кто смотрит на тебя с вожделением, пускает слюни и с трудом сдерживает признания в любви, которая имя свое назвать боится?[1]
А ведь придется. У меня свои приказы, у него свои, и никуда нам от них не деться. Я швырнул газету в мусорную корзину, смахнул с промокашки несколько воображаемых пылинок и поправил фотографию, чтобы она стояла идеально ровно. Потом откинулся на спинку кресла и попробовал выкинуть Роберта из головы, однако это оказалось не так просто. Даже без своего абсурдного влечения ко мне Чейз изрядно действовал мне на нервы, и по истечении недели, проведенной в его обществе, я чувствовал явный дискомфорт. И, по правде говоря, не только из-за Роберта. Вся эта неделя выдалась чертовски странной, а времени поразмыслить об этом как следует до сих пор не находилось. И вот теперь, когда я наконец слегка расслабился и смог включить свой мощный мозг на положенную мощность, то вдруг сообразил, что думаю о Джекки.
Она ведь тоже странная личность – очень странная, если судить по моему довольно ограниченному опыту и с моей еще более странной точки зрения. Разумеется, Джекки гораздо симпатичнее Роберта, и все же, хотя она звезда – и, насколько я могу судить, более чем успешная, – все равно она несчастлива. Джекки мечтает о простой жизни – и тем не менее рискует своей собственной, чтобы не выпасть из звездной тусовки, она подставляется, можно сказать, под нож маньяка, лишь бы только не лишиться роли в телесериале, даже будущее которого пока довольно туманно. Мне все это представлялось неоправданно сложным: почему бы не расслабиться и просто не наслаждаться поездкой? Я всегда за такое решение.