Джеффри Линдсей – Декстер в деле (страница 20)

— Но в рапорте вы написали, что сержант Морган показала значок?

— Да. Я видел жетон.

— Сидя в машине, — едко заметил Симеон. — Знаете, что я могу из этого в суде устроить?

Мэттьюс покашлял.

— Давайте не… гм… суд… не обязательно нам с этим в суд… — пробормотал он.

— Я был гораздо ближе, когда он и меня попытался ударить, — сказал я, надеясь, что это поможет.

Но Симеон лишь отмахнулся.

— Самозащита! Если она не сумела представиться как положено, доказать, что является представителем закона, у него было полное право на самозащиту!

— Она показывала значок, я уверен, — сказал я.

— Не можете вы быть уверены! — уперся Симеон.

— Я видел! — возразил я, надеюсь, что не слишком дерзко. — К тому же Дебора ни за что бы про это не забыла, так как с детства знает порядок!

Симеон помахал у меня перед носом указательным пальцем.

— И вот еще что очень мне не нравится… Кем именно вы приходитесь сержанту Морган?

— Она моя сестра.

— Ваша сестра! — В его устах это прозвучало как «злобная пособница!».

Адвокат театрально покачал головой и окинул взглядом комнату. Все внимание было приковано к нему, и ему это откровенно нравилось.

— Все лучше и лучше! — воскликнул он, улыбаясь намного убедительнее, чем Каппучио.

Тут впервые подал голос Сальгеро:

— У Деборы Морган чистый послужной список. Она из семьи полицейских.

— Из семьи полицейских — еще не то же самое, что без нареканий, — заявил Симеон. — Зато это то же самое, что круговая порука, и вам это известно. В нашем случае налицо чистая самозащита, превышение полномочий и покрывание родственников. — Он картинно всплеснул руками и продолжил: — Очевидно, мы никогда не узнаем, что произошло на самом деле, поскольку в полицейском управлении каждый друг другу сват и брат… Ничего, суд разберется.

Теперь заговорил Эд Бизли, жестко и совершенно без истерики. Мне даже захотелось сердечно пожать ему руку.

— Наша коллега в реанимации, потому что ваш клиент ударил ее ножом. Это нам и без суда понятно, Квами.

Симеон белозубо оскалился на Бизли.

— Может, и так, Эд. Однако до тех пор пока вам не удастся отменить «Билль о правах», у моего клиента есть и такая опция. — Он поднялся на ноги. — Во всяком случае, у меня достаточно оснований, чтобы требовать освобождения клиента под залог.

Кивнув на прощание Каппучио, Симеон вышел из комнаты.

Повисла тишина. Затем Мэттьюс прочистил горло.

— И правда достаточно, Ирэн?

Каппучио резко сломала карандаш.

— С подходящим судьей?.. — протянула она. — Пожалуй.

— Политическая ситуация сейчас не способствует… — начал Бизли.

— Симеон способен всех взбаламутить, раздуть скандал. А мы сейчас скандала допустить не можем.

— Ну ладно, народ, — подытожил Мэттьюс. — Полундра, начинается шторм! Лейтенант Штейн, работка прямо для вас. Придумайте мне что-нибудь для прессы, срочно — до полудня!

Штейн кивнул:

— Ясно.

Исраэл Сальгеро тоже поднялся.

— И мне есть чем заняться, капитан. Отделу внутренних расследований надо сейчас же инициировать расследование действий сержанта Морган.

— Да-да, хорошо, — ответил Мэттьюс и посмотрел на меня. — Морган… — Он покачал головой. — Жаль, что вы совсем нам не помогли…

Глава 14

Итак, Алекс Дончевич оказался на свободе задолго до того, как Дебора хотя бы пришла в себя. Фактически Дончевича выпустили спустя час и двадцать четыре минуты с того момента, как моя сестра впервые открыла глаза после ранения.

Про сестру я знаю, так как Чатски сразу же мне позвонил. Он радовался, словно Дебора только что отбуксировала пианино вплавь через Ла-Манш.

— Деке, она поправится! Она открыла глаза и посмотрела прямо на меня!

— Она что-нибудь сказала? — поинтересовался я.

— Нет… Но сжала мою руку! Она выкарабкается!

Я, конечно, усомнился, что единственное рукопожатие является убедительным признаком скорого и полного выздоровления, но все равно порадовался улучшению. Тем более что ей надо окончательно прийти в сознание для встречи с Сальгеро и отделом внутренних расследований.

И когда выпустили Дончевича, я тоже сразу узнал, потому что в промежутке между собранием в переговорной и звонком от Чатски я принял решение.

Я уже говорил, что не испытываю никаких эмоций. И хорошо. Насколько я понял из наблюдений, эмоции все только усложняют. Но за тот долгий и утомительный день я несколько раз отмечал необычное ощущение в глубине живота, вспыхнувшее сразу после того, как Мэттьюс посетовал, что я ему ничем не помог. Чувство расцветало все сильнее, пока наконец не стало похоже на жестокое несварение желудка, хотя наверняка никак не было связано с пончиком с кремом (довольно вкусным, кстати).

Нет, в эпицентре этого нового и неприятного ощущения жила мысль, которая впервые меня зацепила: мысль о том, что жизнь несправедлива.

Декстер не дурак; он знает лучше многих, что «справедливость» — относительно недавняя и глупая концепция. В жизни нет никакой справедливости, не может быть никакой справедливости, не стоит даже и рассчитывать на какую-то справедливость, поэтому-то люди и изобрели эту концепцию, пытаясь выровнять игровое поле и немного усложнить задачу хищникам. И прекрасно! Лично мне сложности даже нравятся.

Однако, несмотря на то что жизнь несправедлива, справедливым полагается быть закону и порядку. Вся эта ситуация, что Дончевича выпустили, а Дебора валяется в больнице, вдруг показалась мне такой, ну, как бы… ладно, я скажу: несправедливой! Понимаете, наверняка можно подобрать и другие слова, но Декстер не станет юлить и изворачиваться просто потому, что правда (как обычно и бывает с правдой) выглядит довольно неприглядно. Я остро ощущал несправедливость происходящего и невольно размышлял, как можно ее исправить.

Я размышлял несколько часов, заполняя какие-то рутинные бумаги (и успел за это время выпить три чашки довольно гадкого кофе). Размышлял за обедом средней паршивости в якобы средиземноморской забегаловке, если только считать средиземноморской кухней черствый хлеб, свернувшийся майонез и жирную мясную нарезку. Потом опять размышлял, машинально перекладывая бумаги и гоняя ручки по столу в моем рабочем закутке.

От непрерывных раздумий мне даже стало казаться, что мой когда-то мощный мозг утратил свои былые головокружительно высокие позиции. Сейчас мозг в общем-то почти и не работал. Наверное, размягчился от недавней парижской интерлюдии. А скорее всего просто-напросто сдулся из-за того, что мне пришлось так долго и вынужденно воздерживаться от любимого занятия, моей собственной вариации суд оку: поиска и разделки избежавших наказания злодеев. Слишком долго Декстер был лишен Полуночных Развлечений; наверняка мое теперешнее слабоумие объяснялось именно последовавшим стрессом. Хотелось бы верить, что если бы все мои темные извилины работали исправно, то я бы разглядел очевидное намного раньше.

В конце концов где-то далеко в туманной Дымке Декстерового Мозга тонко и гулко ударили в гонг. «Бонг!» — раздался звук вдали, и хмурый свет забрезжил в бестолковой Думалке Декстера.

Может, вам не верится, что мой злодейский мозг раскочегаривался настолько медленно, но я могу сказать лишь одно: времени прошло слишком много, а я устал и был немного не в себе из-за отвратного обеда. Однако когда монетка все же проскользнула в прорезь моего мозгового автомата, то упала точно в цель, с приятнейшим позвякиваньем.

Справедливо меня отругали за то, что я ничем не помогаю следствию! Декстер действительно дулся, сидя в машине, когда Дебс ранили, и не смог защитить собственную сестру от нападок лысого юриста.

Зато я мог бы помочь ей кое-каким другим способом… коронным! Я мог бы разрешить целый ворох проблем: Деборы, полицейского управления и своих собственных, совершенно особых; разрешить одним махом (или несколькими рубящими движениями, если бы мне захотелось поиграть чуть подольше). А всего-то и нужно было — расслабиться и вновь стать чудесным, замечательным собой, а также показать вполне заслуживающему этого Дончевичу, насколько он ошибался.

Я знал, что Дончевич виновен, — собственными глазами видел, как он ударил ножом Дебору. А еще с весьма большой вероятностью выходило, что именно он изукрасил трупы, вызвавшие столь вредоносный переполох в жизненно важном для экономики штата туристическом секторе. Это же буквально мой гражданский долг — избавиться от Дончевича! Его выпустили под залог — следовательно, если он внезапно исчезнет, все подумают, что он сбежал. За его поимку объявят вознаграждение, но никто не будет плакать, когда беглец так и не найдется.

Отличное решение! Хорошо, когда все удачно складывается, чисто и гладко, к удовлетворению моего внутреннего чудовища (настоящего чистюли, любителя избавляться от проблем в аккуратно запакованных мусорных пакетах). И справедливо.

Я с удовольствием проведу время с Алексом Дончевичем.

Начал я с того, что пробил по компьютеру его статус в нашей регистрационной системе, и дальше перепроверял каждые пятнадцать минут, пока не убедился, что задержанного вот-вот выпустят. В 16:32 все его документы были практически готовы, поэтому я побежал вниз, на парковку, и вскоре подъехал к главному входу центра предварительного заключения.

Как раз вовремя — там уже столпились люди. Симеон умел устроить ажиотаж, привлечь внимание прессы, и вот теперь у входа создалась мешанина из автомобилей, телекамер и дорогих стрижек. Когда Дончевич объявился в дверях под руку с Симеоном, камеры застрекотали, люди заработали локтями, пытаясь пробраться поближе, и вся толпа подалась вперед, как свора собак на сырое мясо.