Джеффри Хоскинг – Россия и русские. Книга 2 (страница 29)
Когда ГПУ (как стала называться ЧК) прислало своих агентов для конфискации церковного имущества, некоторые священнослужители оказали ожесточенное сопротивление, но были арестованы и даже казнены, как, например, митрополит Петроградский Беньямин. Патриарх Тихон был посажен под домашний арест, и два священника-обновленца Александр Введенский и Владимир Красницкий явились к нему с целью убедить его в том, что он больше не может исполнять обязанности патриарха. Вскоре они образовали Высшую церковную администрацию во главе с обновленцем архиепископом Антонином, заявив, что инициатива эта исходила от самого патриарха Тихона. С помощью ГПУ новая администрация сумела получить контроль над многими приходами, назначив туда своих священников и приступив с их помощью к проведению намеченных реформ.
Разногласия в Церкви означали, что теперь центр противостояния переместился в приходы, получившие такую свободу действий, которой не имели в течение более чем двухсот лет. Они могли, например, избирать себе священников, но в конце концов оказалось, что обновленцам так и не удалось закрепить успех. Их реформы не получили широкой поддержки среди высших иерархов церкви и прихожан, особенно в сельской местности. Мера, которая встретила самое ожесточенное сопротивление, казалось бы, незначительная: принятие григорианского календаря (который даже Тихон готов был принять). Сельские жители опасались, что из-за нового календаря отпадут праздники некоторых святых. Приходские священники стали запугивать высших иерархов, что подобные реформы, вероятно, приведут к массовому исходу верующих в лоно старообрядческой церкви{175}.
В конце концов правящий режим, находясь под впечатлением растущей мощи церковной оппозиции, отказался поддерживать обновленцев и вынужден был освободить патриарха Тихона, правда, при условии, что он выступит с заявлением в поддержку коммунистов. И он это сделал незадолго до своей смерти в марте 1925 г.
Коммунисты не позволили провести новый Поместный собор, чтобы избрать патриарху преемника, но его местоблюститель, митрополит Сергий, опубликовал по этому поводу даже более примиренческую декларацию. «Мы хотим быть православным и, — писал он, — и в то же время сознавать Советский Союз нашей гражданской родиной, радости и успехи которой — наши радости и успехи, а неудачи — наши неудачи. Всякий удар, направленный в Союз... сознается нами как удар, направленный в нас». Самоидентификация Православной церкви с «гражданской родиной», а не просто с Советским государством имела глубокий смысл и была тщательно продумана. Однако это не предотвратило дальнейшего раскола Церкви, поскольку отдельные священнослужители и общины отказались принимать даже такое сдержанное подчинение советскому порядку{176}.
В середине и в конце 1920-х гг. борьба правящего режима с Православной церковью сфокусировалась на атеистической пропаганде и распространении светской культуры. С этой целью в 1925 г. была образована так называемая Лига безбожников (с 1929 г. — Воинствующих безбожников) с собственными журналами, газетами и другими агитационными материалами. Предполагалось, что атеистически настроенные агитаторы должны быть специальным образом подготовлены, чтобы знание литургии, Священного Писания и катехизиса помогло им разрушить аргументы верующих в многочисленных спорах на религиозные темы. Им вменялось в обязанность изобличать Церковь как угнетающую и эксплуатирующую народ организацию, обманывающую простых людей фальшивыми обещаниями и выманивающую у них деньги за свою службу. На местах воинствующие атеисты должны были открывать читальни и «красные уголки», способствовать местным жителям в ликвидации безграмотности и организовывать дискуссии и диспуты в целях всестороннего раскрытия преимуществ светского и научного мировоззрения{177}.
Реакция на подобную агитацию была различной, особенно в небольших городах и деревнях. Молодые люди, главным образом те из них, кому, довелось хоть немного поработать на промышленных предприятиях, отслужить в Красной Армии или очень хотелось отделиться от родителей и жить самостоятельно, относились к подобной агитации благосклонно. И все же в целом население отвергало пропаганду атеистов, относилось к ним враждебно или с подозрением, а сами атеисты были слишком неумелыми и плохо обученными, чтобы разрушить веками устоявшиеся религиозные представления большинства верующих. Кроме того, многие из них сами были в прошлом верующими или даже священниками и именно поэтому так и не смогли полностью отречься от прежних религиозных форм. Иногда религиозные организации маскировались под различного рода артели, кооперативы или коллективные хозяйства, и таким образом их руководители получали официальную возможность принимать активное участие в деятельности сельских советов{178}.
В конце концов все попытки создать атеистическую контркультуру постепенно сошли на нет в удушающей атмосфере поспешно проводившихся сверху социальных перемен. Даже без атеистической пропаганды осталось мало места для деятельной веры.
Большинство новых промышленных окраин и рабочих поселков, выросших в годы первых пятилеток, не имели никаких церковных построек и храмов, куда могли бы отправиться немногочисленные верующие, а в сельской местности развернувшаяся коллективизация зачастую сопровождалась закрытием церквей и арестами приходских священников. Активисты атеистического движения снимали с церковных колоколен и звонниц колокола, ссылаясь на нужды промышленности и потребности в цветных металлах, реквизировали иконы и церковную утварь, опечатывали двери и готовили церковные здания для светских целей. Иногда в них открывались читальни, кинозалы, а многие просто превращали в складские помещения для местных колхозов. К 1939—1940 гг. в стране продолжали действовать не более пятисот церквей, что не превышает одного процента от дореволюционного времени. А в самой патриархии осталось четверо епископов и горстка обновленцев и сторонников антисергианской деноминации. Можно предположить, что за это время было арестовано и содержалось в тюрьмах и лагерях около 25—30 тысяч священнослужителей, причем многие из них были казнены в ходе репрессий 1930-х гг.{179}.
Даже непосредственно перед началом массовых репрессий 1930-х гг. православная культура простых россиян во многом покоилась больше на традиции, общинных порядках и унаследованных от прежних времен обычаях, чем на сознательной вере, изучении Библии или личном убеждении. Коммунисты пришли к власти как раз в тот момент, когда у православных верующих только начала вырабатываться личная вера, основанная на изучении Священного Писания. Однако ураганный ветер социальных перемен и разгул атеистической пропаганды смел все писания, разрушил приходские общины и прервал вековые традиции, подорвав тем самым все основания для личной веры. Для большинства граждан это закончилось постепенным исчезновением религиозных убеждений, духовной дезориентацией или по крайней мере религиозным равнодушием. Но меньшинство в таких жестоких условиях только укрепилось в вере и находило выход в тайном отправлении культа в сообществе с самыми верными и преданными единоверцами. Причем женщины оказались в лучшем положении и чаще сохраняли приверженность привычной вере, поскольку они гораздо реже делали карьеру в общественно-политической жизни.
В целом же дело церковной реформы в СССР погубила деятельность обновленцев, отчасти потому, что они имели постоянную связь с полицейским государством. Но самое главное: проведение истинной церковной реформы было практически невозможным в условиях повального равнодушия населения, с одной стороны, и жесткой приверженности традиционализму — с другой. Священнослужители, в первую очередь епископы, быстро стали, по существу, членами номенклатурной системы, которая оценивала достоинства того или иного из них в зависимости от его преданности правящему режиму и отсутствия у него истинно религиозного рвения. Таким образом, в результате вышеперечисленных причин, а также в силу того несомненного факта, что священники не исполняли никаких функций за пределами храма и ограничивались лишь еженедельной церковной службой, Православная церковь в конце концов превратилась в строго иерархическую и в высшей степени формальную организацию.
Новая экономическая политика
Во время проведения Десятого съезда партии, когда в Кронштадте полным ходом шло подавление мятежа, а в самой партии резко усилилась дисциплина, экономическая политика режима заметно ослабла. Немногие коммунисты приветствовали столь неожиданное отступление от прежних идеологических установок, но даже они прекрасно понимали, что без такого послабления просто не обойтись. Осадная экономика и государственная монополия полностью провалились. Промышленное производство составляло лишь пятую часть, а то и меньше, от уровня 1913 г., а производство железа и стали упало ниже пяти процентов. Большие города обезлюдели из-за острой нехватки продовольствия и работы, причем количество промышленных рабочих по сравнению с 1913 г. уменьшилось больше чем наполовину. Железные дороги были почти парализованы, перевозки осуществлялись только при доставке военных грузов. Сельское хозяйство находилось в лучшем положении, но и оно пребывало на грани краха. Многие сельскохозяйственные угодья не обрабатывались по несколько лет и пришли в полное запустение, домашний скот голодал, а лошадей давно уже реквизировали для военных нужд. Лишь малая часть урожая достигала городских рынков, да и то только благодаря так называемым мешочникам, которые на свой страх и риск преодолевали многочисленные блокпосты на дорогах, а потом взвинчивали цены на свою продукцию на городских базарах{180}.