Джеффри Хоскинг – Россия и русские. Книга 1 (страница 48)
В начале XVIII в. ситуация резко изменилась. К 1725 г. в различных европейских столицах располагалось двенадцать постоянных российских дипломатических миссий. Более того, Петр I позаботился о том, чтобы их штат состоял из представителей важнейших аристократических семей, которым при ведении дел предоставлялась относительная свобода действий. Царь требовал от будущих дипломатов изучения французского языка и пребывания с юношеских лет в других европейских странах. В отличие от своих бородатых, одетых в длинное платье предков они должны были стать частью «аристократического интернационала», настоящими европейскими господами, способными держаться наравне с иностранными коллегами. В результате в России появилась самая серьезная и тщательно продуманная для того времени система дипломатической подготовки. Россия также стала одним из первых государств, где был создан секретный архив дипломатических документов, при помощи которого официальные лица могли получить нужную информацию, а также сослаться на прецедент или тексты договоров, когда этого требовали обстоятельства{308}.
К середине XVIII в. Россия уже заняла прочное место на дипломатической сцене Европы. Сэр Джордж Макартни, британский посол в Санкт-Петербурге, отметил в 1765 г., что она «больше не рассматривалась как далекая сияющая звезда», а стала «громадной планетой, влившейся в нашу систему; ее место еще не определено, но ее движение очень сильно влияет на движение всех других планет»{309}.
Неудивительно, что появление России воспринималось некоторыми державами с опаской. Один английский журналист назвал ее «самой ужасной империей, когда-либо возникавшей на земле». Другой же, более проницательный наблюдатель отмечал интенсивную подготовку России ко всем ее дипломатическим или военным кампаниям: «Они побеждают интригой перед непосредственным появлением на поле боя; они дают взятки, льстят, берут хитростью и мошенничеством»{310}. Будто бы другие государства не делали то же самое! И все же данное мнение свидетельствовало о том, что Россия рассматривалась в Европе как нечто чуждое и зловещее. Угроза в лице Османской империи начала отступать, а Россия казалась другой полуази-атской державой, готовой занять ее место и в некоторых отношениях представлявшей еще большую опасность.
Однако внешность обманчива: обеспокоенность России, стремившейся любым, даже символическим образом подтвердить свою мощь, ее скрупулезные приготовления к военным или дипломатическим действиям вытекали из ощущения собственной потенциальной слабости. Отсюда, с одной стороны, приверженность идее «политического равновесия» в Европе, а с другой — периодические попытки заменить ее в XIX и XX вв. чем-то более постоянным и универсальным, таким, например, как система Венского конгресса после наполеоновских войн.
Балтийское море
Россия не могла стать европейской державой в полном смысле этого слова, не обеспечив себе безопасный доступ к Балтийскому и Черному морям. В начале XVIII в. Швеция все еще владела стратегически важными балтийскими провинциями: Ингрией, Карелией, Финляндией, Эстляндией и Лифляндией (Ливонией). Польша согласно условиям Андрусовского договора (1667) уступила восточный (левый) берег нижнего Днепра России, но оставила за собой большую частью верховьев Днепра, а также обширные территории вдоль Двины.
В марте 1697 г. Петр в составе Великого посольства отправился в путешествие по странам Балтики и Северной Европы. Оно стало последним специальным посольством, используемым в российской дипломатии, и необычным в нем было только самоличное участие царя, путешествовавшего инкогнито под именем бомбардира артиллерии Петра Михайлова. Однако царь сам раскрыл свое пребывание за границей, обижаясь, когда к нему обращались без должного почтения. Посольство создавалось в целях привлечения союзников к антитурецкой кампании, но в ходе поездки Петр понял, что по множеству причин лучше сконцентрировать свое внимание на Балтике. Завоевание балтийского берега означало для России приобретение надежной естественной границы на северо-западе и создание условий для беспрепятственной торговли с богатыми странами Северной Европы.
Возможно, более важным фактором изменения направления внешней политики России стало то, что Петр, оказавшись наблюдательным путешественником, испытал глубокое впечатление от научных, технических и экономических достижений протестантской Европы и решил, что должен сделать Россию частью именно этого мира. Правда, опыт общения с заграницей царь получил еще раньше, в молодости, когда, нарушив московские табу, посещал Немецкую слободу и вступал в длинные (нередко пьяные) разговоры с жившими там торговцами, ремесленниками и наемными солдатами. Там он начал учиться навигации, баллистике и фортификации у голландца Франца Тиммермана и даже стал носить голландскую военную форму. Благодаря европейскому путешествию он познакомился с тем миром, откуда прибыли эти удивительные иностранцы. Некоторые северные европейские государства при реформировании своих экономических и социальных институтов начали использовать достижения «научной революции», а Петр стал не только свидетелем, но и в определенной степени участником этого процесса. Он изучал артиллерийское дело в Кенигсберге, плотницкое ремесло в Амстердаме и кораблестроение в Лондоне. Наблюдения же за деятельностью арсенала, Королевского Монетного двора и Королевского общества вдохновляли его идеями о том, как государство должно покровительствовать науке и технике{311}. Тогда же Петр окончательно убедился в необходимости постоянных дипломатических представительств при основных дворах Европы.
Стремление России получить безопасный и надежный доступ к Балтике вело к ее противостоянию со шведской империей. Швеция являлась в некотором роде Российской империей в миниатюре — изначально она обладала северными землями с недостаточными ресурсами и незащищенными границами, а впоследствии расширила свои владения за счет южных и восточных территорий. К концу XVII в. Швеция почти достигла своей цели — главенствующего положения на Балтийском море и его береговых линиях, а соответственно и в международной морской торговле. Хорошо обученная пехота и способность к быстрой мобилизации ресурсов сделали Швецию, по мнению Петра, прекрасным примером для подражания. Своеобразной моделью являлось и моральное состояние самих шведов: живая лютеранская вера наряду с национальным единством и относительно высокой социальной мобильностью создали, по стандартам того времени, необычайно прочное общество, которым и восхищался Петр{312}.
В силу всех этих причин Швеция являлась куда более серьезным противником, чем полагал по-юношески импульсивный Петр. Заключив в 1700 г. союз с Польшей и Данией, он повел значительные силы на север для осады Нарвы, самого восточного порта в Финском заливе. Петр ошибся, рассчитывая на легкую победу над молодым и неопытным Карлом XII. Дания вышла из альянса, а польская армия не смогла взять Ригу, поэтому России пришлось воевать одной. Русская армия превышала шведскую по численности в четыре раза и легко бы захватила Нарву, если бы не великолепная подготовка шведских войск и вдохновенное командование их мальчика-короля. Он освободил Нарву и разбил вражеские силы.
Охотно учившийся Петр получил хороший урок и сделал важные выводы. Он понял, что для участия в балтийских операциях необходимо построить современный флот, а также то, что его армия, несмотря на свою численность, была плохо организована и плохо оснащена, чтобы справиться с сильными европейскими противниками. Именно эти выводы и подвигли Петра на проведение последующих реформ.
Карл, так и не развив свою победу под Нарвой, решил выступить в первую очередь против Польши, оставив тем самым Петру необходимое время для передышки и проведения реформ. В 1703 г. русская армия разбила немногочисленное шведское войско и завоевала опорный пункте Ингрии, в восточной части Финского залива. Это было важнейшим стратегическим приобретением, и Петр решил в честь этого события основать новый город, Санкт-Петербург, который стал затем столицей империи, являвшейся теперь частью Северной Европы.
Петр не только смело передвинул столицу России в бывшую периферийную зону, он еще и дал вооруженным силам новое направление в развитии. Петр начал с создания Балтийского флота. На берегу Невы было построено Адмиралтейство, и вскоре верфи вдоль Невы заполнили остовы военных кораблей, строившихся для того, чтобы позднее занять свое место на островной базе в Кронштадте (несколько километров вниз по Финскому заливу). К 1725 г. Балтийский флот располагал 36 линейными кораблями, 16 фрегатами, 70 вельботами и более чем 200 других судов. Таким образом реализовывались планы России о постоянном присутствии в морях Северной Европы. В предисловии к Морскому уставу говорилось следующее: «У монарха, обладающего лишь наземными силами, всего одна рука. Тот, у кого есть флот, — двурук»{313}.
Карл начал понимать всю опасность, которую представляла русская армия, захватившая балтийские провинции — житницу Шведской империи. В 1707 г., окончательно победив польскую армию, он занял Гродно, оттуда перешел Березину и завоевал Могилев, где ожидал прибытия из Ливонии корпуса под предводительством генерала Левенгаупта с дополнительными припасами и снаряжением. Левенгаупт по дороге был неожиданно перехвачен русскими. Нуждаясь в провианте для войск и надеясь обрести новых союзников среди малороссийских казаков (чей гетман Мазепа остался недоволен тем, что Петр не смог как следует защитить Украину), Карл направился на юго-восток, на Украину, а не прямо на Москву.