Джеффри Хоскинг – Россия и русские. Книга 1 (страница 32)

Еще более радикально настроенным оказался Феодосий Косой, бывший холоп, сбежавший в монастырь на Белом море. Там он собрал круг единомышленников и проповедовал возвращение к Евангелию и деяниям апостолов, догматы которых, по его мнению, должны были быть доведены до каждого верующего посредством отказа от церкви со всеми святыми, иконами и ритуалами, не упоминавшимися в Писании. Он полагал, что истинное христианство заключалось не в языческих храмах и идолопоклонстве, а в созерцательной жизни, безмолвной молитве и тяжком труде в общине с равным разделением имущества^{215}.

В этих учениях слышится эхо современного протестантизма, равно как и исихазма и «нестяжательства». Были и другие заграничные еретические течения, исчерпывающие сведения о которых не дошли до наших времен и не оставили никакого ощутимого следа. Однако имеющиеся свидетельства говорят о том, что в Московии существовало учение, отвергавшее не только концепцию Церкви-собственника как союзника государства, но и любой вид иерархической, ритуалистической Церкви в пользу бедного, духовного и общего христианства. Подобные идеи остались впоследствии ощутимым скрытым течением на Руси.

Возникновение и распространение таких мыслей и болезненная реакция на них властей мешали развитию печатного дела. Первую типографию, так называемый Печатный двор, в Москве открыл в 1564 г. бывший дьякон московской церкви Иван Федоров. Его поддерживал митрополит Макарий, однако после смерти последнего Федоров испытал на себе недовольство влиятельных церковников, подозревавших первопечатника в извращении намерений Макария, то есть в распространении ереси вместо истинной веры. Федоров закрыл типографию и бежал в Польшу-Литву, где вновь открыл ее во Львове^{216}.

Опричнина и последние годы правления Ивана IV

В декабре 1564 г. Иван неожиданно перенес свой двор из Москвы в Александровскую слободу, небольшую княжескую резиденцию на северо-востоке, взяв с собой всю государственную казну и несколько почитаемых икон. Оттуда он отправил боярам и главам Церкви послание. В нем царь объявлял о своем намерении отлучиться от царствования, обвинял бояр в предательстве и массовом расточении государственного имущества, а также говорил о том, что предпринимаемые им попытки наказать виновных встречали постоянное противодействие со стороны Боярской думы и Церкви, стремившихся, по словам Ивана, мешать ему всеми силами. Если они не хотят его отлучения, то должны дать ему право установить свое независимое государство, опричнину (это слово использовалось в законе для обозначения женской части наследства), которое давало бы ему необходимые материальные средства и полную свободу в борьбе с казнокрадами, предателями и еретиками.

Неестественное, театральное поведение Ивана в утрированной форме должно было доказать то, что Москва нуждалась в жесткой и неразделенной власти. Бояре поспешили направить своих послов к Ивану, умоляя его принять обратно трон и делать то, что он считал нужным. Вернувшись в Москву, царь разделил свое государство на две части: опричнину, где он становился абсолютным монархом с неограниченной юрисдикцией, и земщину (территорию «земли»), где согласно обычаю правила Боярская дума. В опричнину Иван включил большинство оставшихся удельных владений, некоторые служилые поместья в Московии и обширные территории, находившиеся на севере и изначально принадлежавшие Новгороду.

Иван использовал доход с этих земель для создания и обеспечения нового опричного войска, которое охраняло его самого, оберегало границы и искореняло коррупцию, предательство и ересь. Солдаты этого войска получали особое право проводить расследования и арестовывать любого по сокращенной юридической процедуре, а то и вовсе без нее. Опричнина имела собственный двор в Москве и функционировала помимо всего прочего и как своего рода монастырь. Она следовала аскетическому режиму, который, правда, временами прерывался оргиями и садизмом. Иван обращался к своим опричникам как к «братьям». Одетые в длинные черные плащи, почти как монахи, они скакали на черных лошадях, прикрепив к седлу собачью голову и длинную метлу. «Эти символы означали то, что опричники кусаются как собаки, а затем сметают все ненужное». Принятые в эту элиту должны были тщательно проверяться на честность и порядочность: для этой цели Иван поместил при дворе ящик для письменных обличений^{217}.

Одной из первых задач опричнины стала экспроприация земель местной элиты из числа служилых людей и обладателей удельных владений. Их ссылали на территорию бывшего Казанского ханства. С собой не разрешали брать никакого имущества, и по дороге ссыльных сопровождали царские войска. Однако на новых местах они обеспечивались поместьями. По сути дела, Иван относился к Казани как в дальнейшем цари к Сибири: то есть как к отдаленной части империи, развивающейся благодаря полуссыльным, присутствие которых в центре являлось нежелательным. Однако спустя несколько лет Иван простил большинство опальных и позволил им вернуться в свои бывшие владения. Он понял, что не может править, попирая традиции и интересы главенствующего класса, и поэтому вернул их назад, оставив в изгнании только самых опасных. На практике многие из них не могли возобновить прошлую жизнь в уже разграбленном и запущенном владении, а потому иногда продавали свои земли монастырям, что явно противоречило ожиданиям Ивана^{218}.

Со временем рациональный подход, присутствовавший при создании опричнины, начал исчезать. «Братство» Ивана деградировало, все более становясь привилегированным войском алчных и жестоких разбойников, вредящих интересам государства куда больше самих бояр и удельных князей, которых они должны были смирять. Наиболее показательным и абсурдным из всех их действий стало разрушение Новгорода в 1570 г. Иван отправился туда из-за подозрения, что городские старшины вновь вступили в предательскую связь с Литвой. Его опричники блокировали городские окрестности, грабили монастыри, убивали монахов, а затем в ходе инсценированных судебных заседаний обвиняли ведущих горожан в предательстве. Наконец, две или три тысячи человек были приговорены к смерти, некогда богатейший город оказался разрушен, а его торговля подорвана на несколько десятилетий. Одновременно вспыхнула эпидемия чумы и начался голод, поэтому даже трудно определить, сколько же всего смертей повлекли за собой (прямо или косвенно) насильственные действия опричников^{219}.

Иван намеревался поступить так же и с Псковом, но Никола, местный юродивый, предупредил его, что тот должен прекратить мучить людей и уехать в Москву, «не то лошади твои не понесут тебя назад». Когда Иван приказал снять колокол с Троицкого собора, его лошадь неожиданно пала прямо под ним. Устрашившись, царь покинул Псков и поспешил в Москву^{220}. Возможно, он надеялся стать князем эпохи Возрождения, свободным от любых норм морали, но в то же время не мог оставаться безразличным к суевериям и древней морали Руси, выражаемой в столь драматической форме.

«Божьи люди», юродивые, давно существовали на Руси и в Византии, но наибольшую популярность они приобрели во время правления Ивана IV. Даже сам царь испытывал по отношению к этим людям своеобразное уважение, столь редко оказываемое им кому бы то ни было. Возведенный по его указу Покровский собор вскоре стал известен как храм Василия Блаженного в честь одного из них. Юродивые могли восприниматься как носители крайней, даже гротескной, формы идеалов исихазма, как реакция против официальной воинствующей Церкви Иосифа Волоцкого, а также против чрезмерного соблюдения Иваном государственных интересов (raison d’etat). Олицетворяя слова апостола Павла в Первом послании к коринфянам: «…мудрость мира сего есть безумие пред Богом», юродивые вели аскетический образ жизни, полностью отвергая гордыню и даже самоуважение, бросая вызов миру, церковной иерархии и ее нормам, странствуя обнаженными и немытыми. Но они делали это во имя особой миссии, которая обязывала их говорить правду миру, в первую очередь властям предержащим, и которую не мог выполнить ни один из тех, кто принадлежал к этому миру^{221}. Так авторитарный режим в Московии начал формировать свою собственную контркультуру.

Вскоре после возвращения из Пскова Иван распустил опричнину и запретил даже упоминать ее название. Вероятно, ему стало абсолютно ясно, что опричнина не выполняла предназначенной ей функции очищать землю и укреплять власть царя. Наоборот, она сеяла разрушение и распри, излишне усложняла саму систему управления, придавала ей авторитарный характер, крайне обременительный для страны. Историки глубоко разошлись в оценках действий Ивана. Возможно, модель опричнины в его представлении включала элементы испанской инквизиции, порядки воинствующих балтийских рыцарей и даже иезуитов. Кто-то же рассматривал опричнину как фактическое возрождение удельных княжеств, где Иван мог править как на своей земле, не связанный ограничениями, присущими монархическому правлению христианских государств^{222}.

Понятие опричнины как удельного княжества заслуживает доверия из-за следующего факта. В 1575 г. Иван ненадолго посадил на трон Симеона Бекбулатовича, служилого татарского князя, назвав его «великим князем всея Руси» (но не царем), позволив ему править земщиной и попросив разрешения на борьбу с предателями на территории его собственного удела^{223}. Бекбулатович был внуком Ахмата, последнего хана, претендовавшего на правление Золотой Ордой, поэтому поступок Ивана мог расцениваться как своеобразный отказ от попыток формирования сложных институтов, нужных для растущей европейской державы, гротескным возрождением правопорядка Чингизидов и относительной простоты системы управления степных ханств. Казалось, удобнее соблюдать государственный интерес (raison d’etat) в удельных владениях или ханстве, чем добиться согласия с церковью и Боярской думой.