Джеффри Хоскинг – История Советского Союза. 1917-1991 (страница 82)
Другим вожделенным источником «дефицита» был Запад. Западные товары за иностранную валюту и сертификаты продавались в специальных магазинах в больших городах (все они принадлежали к категории «ограниченного доступа»). Отовариваться там могли люди, которые либо получали в этой форме часть своей заработной платы, либо те, кому время от времени дозволялось ездить на Запад и таким образом стать объектом зависти своих коллег и подчинённых. От этих людей в страну пришли такие вещи, как японские фотоаппараты, немецкие магнитофоны, итальянские костюмы и шотландское виски. Ими либо расплачивались за оказанные услуги, либо просто продавали, получая колоссальные прибыли. По тем же причинам существовал оживлённый чёрный рынок иностранной валюты.
«Теневая экономика» оказывала также разного рода услуги. Квартиросъёмщик, которому нужно было срочно отремонтировать водопровод (а в таких случаях деваться было просто некуда), мог обратиться к шабашникам, которые сделали бы это и быстрее, и лучше, чем слесарь домоуправления, но не дешевле. Шабашники работали по вечерам и в выходные дни, нередко используя инструменты и материалы, позаимствованные по месту основной работы.
Аналогичным образом поступал и оказавшийся в затруднительном положении директор предприятия, который не мог получить остро необходимые товары и услуги по официальным каналам. Для того, чтобы выполнить свой план, он обращался к «теневой экономике». Если это открывалось, то он получал выговор. Но если бы он не выполнил план, то и он, и работники его предприятия были бы сильно урезаны в доходах, а сам он мог просто потерять свою должность.
Партия и государство, разумеется, не намерены были смотреть на подобные сделки сквозь пальцы. Они угрожали экономической монополии, которая давала хлеб многим номенклатурным работникам. Для обуздания «теневой экономики» существовала целая армия контролирующих органов. Помимо милиции, прокуратуры и судов имелась также партийно-государственная сеть Комитетов народного контроля, чьей задачей была мобилизация общественной бдительности для предотвращения и раскрытия экономических преступлений. Была также специальная государственная экономическая полиция, ОБХСС (Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности), специализировавшаяся на проведении комплексных следственных действий, необходимых для разоблачения подпольных дельцов.
И тем не менее имелись веские причины, почему государство не предпринимало полномасштабных репрессий против подпольной экономики. Во-первых, она придавала некоторую гибкость системе, которая в противном случае была бы нестерпимо жёсткой и вообще не давала бы возможности функционировать всей экономике в целом. Более того, поскольку «теневая экономика» паразитировала на официальной, её дельцы попадали в некоторую зависимость от партийных и государственных деятелей. Они знали, что их противозаконная деятельность будет рано или поздно раскрыта или даже уже раскрыта, и потому судьба их зависела от благорасположения официальных лиц, тех, кто знал об этом. Шабашник, который пользовался инструментами и лесом, заимствованными им на той строительной площадке, где он работал, был в полном смысле слова «вассалом» своего начальника или прораба, которые позволяли ему делать это.
В некоторых регионах «теневая экономика» достигла такой степени развития, что буквально опутала власти предержащие, причём на самом высоком уровне. Социолог И. Земцов, который работал помощником Г. Алиева, первого секретаря азербайджанской партийной организации, в середине 1970-х гг. сообщал, что при предшественнике Алиева В. Ахундове нелегальная экономика протянула свои щупальца буквально во все сферы общественной жизни. За деньги можно было получить всё: машины, спиртное, наркотики, зарубежный ширпотреб, женщин, учёбу в высших учебных заведениях, учёные степени — и даже, как утверждал Земцов, должности в системе управления. По его данным, пост районного прокурора стоил 30.000 рублей, начальника райотдела милиции — 50.000 рублей, первого секретаря райкома партии — 200.000 рублей.
Ахундов покрывал эти нарушения, да и сам он получил свой пост благодаря дружеским связям с некоторыми московскими чиновниками самого высокого ранга, в том числе членом Политбюро Андреем Кириленко и председателем Госплана Николаем Байбаковым. Для этого Ахундов делал им богатые подношения и устраивал великолепное времяпрепровождение на уединённых дачах в своей вотчине. Как бы то ни было, но в 1969 г. Ахундова сместили, а на его место назначили Алиева, который до того возглавлял республиканский КГБ. Ему было поручено оздоровить политическую жизнь в республике. Алиев незамедлительно осудил «интриги, клевету, злословие, склоки и взяточничество» среди высших республиканских чиновников, а равно и назначения на должности в партии и администрации, сделанные через посредство «личной преданности, дружеских отношений, семейных или соседских связей».
Нечто похожее случилось и с В. Мжаванадзе, первым секретарём Коммунистической партии Грузии, который был смещён в 1972 г. Его преемник Э. Шеварднадзе ранее возглавлял республиканское министерство внутренних дел (т.е. в его ведении находилась милиция). Шеварднадзе отметил своё вступление в должность арестом жены Мжаванадзе по обвинению в получении взяток от некоего Лазишвили, владельца сети подпольных фабрик, производивших «дефицитные товары». Говорили, Лазишвили был настолько силён, что влиял на назначения партийных секретарей в Тбилиси. Однако Шеварднадзе арестовал их, что стало частью его борьбы со всеми видами коррупции в республике. С учётом последующих событий видно, что особых успехов в этой борьбе он не добился: вероятно, «теневая экономика» имела в республике слишком глубокие корни. Но как бы то ни было, в течение нескольких лет он вынужден был ездить в бронированном автомобиле и в сопровождении вооружённой охраны: так сильны были опасения за его жизнь. Назначение Шеварднадзе первым секретарём Коммунистической партии Грузии сопровождалось волной насилия и терроризма — вплоть до поджога Тбилисского оперного театра в 1973 г. и взрыва перед зданием Совета министров в 1976 г.
После того как в Москве к власти пришёл Андропов, чистки «теневой экономики» приобрели постоянный характер. Алиева даже перевели из Баку в Москву и сделали первым заместителем председателя Совета министров СССР.
Для рабочих заводов плановая экономика в целом означала плохо оплачиваемую работу, но безопасное и относительно сносное существование. Руководителю производства было очень трудно уволить рабочего за лень, некомпетентность, прогулы и даже за пьянство — т.е. поступить так, как это предполагала реформа Косыгина. По меньшей мере в этом смысле советские профсоюзы оказались способны защищать интересы своих членов. После того, как принудительные мобилизации рабочей силы были отменены, насилие по отношению к рабочим сменилось своего рода молчаливой сделкой с ними. Получая мизерную заработную плату и не имея де-юре права на забастовки, рабочие взамен получили чрезвычайно низкие требования, предъявляемые к трудовой дисциплине. Если оставить в стороне особенно грубые нарушения, то никаких взысканий не было за опоздания, продолжительные чаепития, походы по магазинам в рабочее время (чтобы раздобыть в переполненных магазинах немногочисленные продукты), иногда можно было даже отсыпаться на работе после ночной «шабашки». Однако в конце каждого месяца и — в особенности — года рабочих призывали на штурм, период чрезвычайного тяжёлого труда, с принудительными сверхурочными. Это было необходимо для выполнения плана. Но как только начинался новый месяц, снова устанавливался щадящий ритм труда. Популярный анекдот описал это положение следующим образом: агитатор спрашивает рабочего: «На чём основывается советская экономика?» Ответ гласит: «Вы делаете вид, что платите, а мы делаем вид, что работаем».
В своём роде эта социальная система функционировала неплохо. Но она сохраняла явные недостатки, многие из них объяснялись её непроизводительностью. Текучесть рабочей силы была высока — около 25–30% в год, что вызывало постоянное беспокойство прессы. Рабочие уходили со своих предприятий в поисках разных благ: более высокой заработной платы, хорошего продовольственного снабжения, лучших жилищных условий, лучших условий для «шабашки» и т.д. При отсутствии коллективного права на забастовки личное право уволиться с работы было наиболее доступной для советского рабочего свободой. Это тем более верным стало для тех времён, когда продвижение вверх (или выдвижение) — альтернативный способ избавиться от неприятностей — стало чрезвычайно трудно доступным. С конца войны и вплоть до середины 1960-х гг. или около того, выдвижение было, возможно, самым лучшим из всего, на что мог надеяться рабочий. Всё ещё существовали очень широкие возможности для способных, честолюбивых или исполнительных рабочих стать «новаторами», «рационализаторами» или ударниками, что позволяло им пробиться в партию и стать управленцами. К 1980-м гг. штаты управленцев («белых воротничков») были уже переполнены. К тому же немалое количество рабочих имело десяти- или полное одиннадцатилетнее среднее образование и специальную подготовку. У некоторых было даже незаконченное высшее образование. Фактически многие имели квалификацию, слишком высокую для той работы, которую они выполняли.