Джеффри Форд – Девочка в стекле (страница 4)
— Но ему для этого придется встать на колени, — рассмеялся я.
— Именно, — ответил Шелл, улыбаясь при этой мысли. — А почтенная миссис Паркс — что она должна будет сказать сыну? Подумай-ка хорошенько, как она могла бы к нему обращаться? Что он хочет от нее услышать?
Я подумал немного и сказал:
— Отругает его как следует.
Шелл надавил на клаксон.
— Ты становишься в этих делах таким экспертом — жуть берет.
— Ты хорошо разглядел фотографию старушки? — спросил я.
— Ее образ запечатлелся в моей памяти. Аль Капоне[9] в румянах и парике, только без сигары.
— Я думаю, матушка Паркс может предложить повышение для Исабель.
Шелл кивнул.
— Антонию придется начать разрабатывать фальцет.
Добравшись до дома, мы обнаружили будущую матушку Паркс за кухонным столом. На нем была майка, и его громадные татуированные бицепсы можно было видеть во всей их устрашающей красе. Услышав нас, он поднял глаза, и мы увидели, что он плакал.
— Не хочется огорчать вас, ребята, — сказал он, — но мне недавно позвонил Салли Кутс. Говорит, что Морти сыграл в ящик. Разрыв сердца. Его нашли дома.
Я посмотрел на Шелла — из него словно воздух выпустили. Из меня тоже. Шелл снял шляпу, положил ее на стол, выдвинул стул и сел. Я сделал то же самое с моим тюрбаном и сел рядом. Он просто смотрел перед собой, а у меня слезы покатились из глаз. Мы долго сидели за столом в молчании, словно собирались начать сеанс.
Наконец заговорил Антоний:
— Морти был настоящий ас, черт бы его драл.
— Джентльмен и профессионал, — отозвался Шелл. — Таких трюков с веревкой я ни у кого не видел. Эта смерть — конец целой эпохи.
Я вытер глаза и спросил:
— А кто взял Вильму?
— Салли сказал, что змея тоже померла, — наверно, не выдержало сердце, когда увидела, что Морт умер. Они были как два пальца на одной руке. Салли сказал ему недавно, что, если с ним что случится, он хочет, чтобы ты взял Вильму, вроде как ты его протеже.
Вообще-то он имел в виду «протеже». Именно от Мортона Лестера я узнал все о том, как быть свами.
В 1929 году, когда экономика начала падать в пропасть и жизнь для нелегалов в Штатах стала совсем невыносимой (граждане считали, что те занимают их рабочие места), Шелл и Антоний опасались, что могут меня потерять. К 1930 году мексиканцев уже отлавливали представители правопорядка и «репатриировали» за линию границы. Шелл тогда подумывал, не усыновить ли меня, но для этого нужно было сначала обнародовать мой нелегальный статус. Печальные веяния того времени не позволяли ему пойти на этот шаг, а потому он решил найти другой способ.
Шелл сказал мне тогда, что как-то вечером сидел в Инсектарии, читая недавно купленный трактат 1861 года авторства знаменитого британского натуралиста Генри Уолтера Бейтса.[10] Бейтс рассуждает о способности определенных амазонских видов бабочек к мимикрии. Если верить ему, в некоторых случаях бабочки, особенно желтая или оранжевая дисморфия, которую хищники находят весьма вкусной, способны изменять свою внешность по образцу менее вкусных видов, и в первую очередь геликонии.
Именно в ходе размышлений над этим трудом Шелла осенило: нужно изменить мою национальность. К тому времени я уже прожил у него достаточно, чтобы подыскать для меня роль в его бизнесе. И Шелл придумал ее — роль мистического помощника, одно присутствие которого увеличивало шансы на встречу со сверхъестественным.
Тогда он сформулировал это так:
— Цвет твоей кожи мы не в силах изменить, а потому изменим твое место рождения. Начиная с этого дня ты будешь индусом.
— Но я понятия не имею, кто такие индусы и что они делают.
— Верно, — согласился он. — Но этого не знает и никто другой. Может, им придет в голову Гунга Дин,[11] или смуглый человек на спине слона, или — если тебе удастся сыграть эту роль — свами в тюрбане, одно присутствие которого стирает границу между жизнью и смертью.
— Неужели люди поверят?
— Диего, был такой знаменитый китайский маг по имени Чань Линь Су. В его программе был трюк под названием «Ловля пуль». Пистолеты заряжались двумя пулями, которые помечали зрители. Два снайпера из углов сцены стреляли в Су. Раз за разом он ловил эти пули на китайскую тарелку. Однажды — на восемнадцатом году исполнения трюка — в пистолете что-то сломалось, и он выстрелил по-настоящему. Пуля попала прямо в Су, и он, смертельно раненный, рухнул на сцену. Его доставили в больницу, и там обнаружилось, что он вовсе и не китаец, а некто Уильям Э. Робинсон. Никто даже не подозревал этого, потому что Су слишком часто говорил по-китайски. А может, это был и не китайский, а просто тарабарщина. Но у Су был восточный костюм, прекрасные декорации и приспособления, хороший грим.
Я никогда по-настоящему не задумывался, что от меня потребуется для перевоплощения в свами, да, откровенно говоря, меня это и не волновало — страшно хотелось участвовать в сеансах. Но я вынужден был признаться Шеллу:
— Я не знаю, с чего начать.
— Предоставь это мне.
Он направился прямо в свой кабинет и позвонил оттуда по телефону.
На следующее утро мы с Антонием сели на поезд из Порт-Вашингтона до Ямайки, а там пересели на поезд до Кони-Айленда. Поздним утром мы добрались до ворот Пятицентовой империи[12] у моря. Я там прежде никогда не бывал, а Антонию это место было знакомо. Оглянувшись, он заявил:
— У этого местечка довольно захудалый вид. Я помню его в прежние времена. Какое оскудение. «Роняй и ныряй», «Красный дьявол», гонки Бен Гура, Хула-Хула Лэнд и обед у Стубенборда. Господи Иисусе, это теперь чистая помойка.
Мы прошли по Бауэри[13] до Мирового цирка Сэма Вагнера.[14] Антоний дал мне два десятицентовика, велел зайти внутрь и найти Чандру.
— Он знает, что ты должен прийти, — сказал Антоний.
— А ты со мной не пойдешь?
— Я бы пошел, малыш, но боюсь увидеть этих ихних идиотов. — Его пробрала легкая дрожь. — Мне при виде их выть хочется. А я тут буду стучать по силомеру — когда закончишь, ищи меня там.
Я нашел Чандру, князя свами, но перед этим немного поглазел на Лаурелло, человека с вращающейся головой, и Пипо и Зипо, непревзойденных идиотов. Чандра оказался маленьким, сурового вида человечком: он сидел, скрестив ноги, перед бархатным занавесом. На нем был тюрбан и что-то вроде накидки. Чандра наигрывал на каком-то удлиненном, напоминающем флейту музыкальном инструменте с раструбом на конце. Он дудел в эту штуковину, и под звуки странной музыки из плетеной корзинки, стоявшей в нескольких футах перед ним, поднимала свою голову с капюшоном огромная кобра.
Зрителей вокруг него не было, поэтому я подошел, держась подальше от змеи, и сказал:
— Извините, мистер Чандра, меня к вам прислал Томас Шелл.
Он медленно отнял от губ свою флейту, но голову ко мне не повернул. Взгляд его был прикован к змее, но глаза молниеносно стрельнули в меня. Потом Чандра положил флейту и поднялся одним гибким движением. Когда он встал, змея вернулась в корзинку.
— Иди за мной, — сказал он с заметным индийским акцентом, отодвинул занавес и повел меня вниз, в большую гардеробную.
Когда мы оказались в этом помещении, Чандра повернулся и посмотрел мне прямо в глаза — взгляд у него был пронзительный, и мне даже стало не по себе. Он сложил губы трубочкой и сделал выдох, и когда воздух вышел из Чандры, он вдруг изменился. Прежде чем он сделал новый вдох, мне стало ясно (хотя пару секунд назад я об этом даже не догадывался), что он явно никакой не индиец, а белый человек, чья кожа покрыта каким-то темным красителем. Он внезапно улыбнулся:
— Ну как там дела у этих двух мозгокрутов, с которыми ты живешь?
К собственному удивлению, я смог только кивнуть в ответ.
— Значит, Томми хочет, чтобы я сделал из тебя свами? Запросто, малыш. Сделаем.
ТУЗ ЧЕРВЕЙ
На следующий вечер мы с Антонием и Шеллом поехали во Флэтбуш[15] на поминки. Не успели мы войти в прощальный зал похоронной конторы, как раздались крики «Томми!» и «Генри!». За то время, что я провел с Морти, у меня создалось впечатление, что среди всякого рода циркачей с Кони-Айленда, магов и аферистов во всем городе Шелл был чем-то вроде знаменитости. Многие старожилы все еще называли Антония Генри — это и было его настоящее имя, Генри Брул. Сценический псевдоним Антоний Клеопатра он взял себе больше двадцати лет назад, увидев постановку одного бродвейского цирка о знаменитых любовниках древности. Он не возражал, когда его называли «Генри» — только улыбался и обнимался со всеми подряд. Меня представляли как малыша, или Диего, или Онду, и моя самоидентификация скакала туда-сюда как сумасшедшая.
Кое-кого из присутствующих я знал: Сала Кутса, мага, известного под именем Волшебник Салдоника; Хала Изла, страдавшего редкой врожденной болезнью — волосатостью: волосы покрывали его тело от головы до самых пят; Мардж Темплтон — толстуху; Пиви Данита, жалкого афериста, который устраивал лохотроны и карточное обувалово по всему Нью-Йорку; мисс Белинду — женщину-мага, в номере которой участвовало двадцать голубей; Джека Бантинга, безногого мальчика-паука, который ходил на руках и мог перекусить серебряный доллар. Были тут и другие: Капитан Пирс, отошедший от дел престарелый метатель ножей, и Хэп Джекланд — гик,[16] а по совместительству коммивояжер, торгующий обувью.
Народу было — не протолкнуться. Морти лежал посреди зала в гробу, среди букетов и венков, но обстановка там царила далеко не скорбная. Неутихающий шумок разговоров время от времени перекрывался взрывами пронзительного смеха. Иногда кто-нибудь из провожающих подходил к гробу, проводил у него несколько мгновений и отходил прочь, вытирая глаза.