Джеффри Фарнол – Сокровища Черного Бартлеми (страница 4)

– Карманы?! – пробормотал толстый. – Господи, да что же это? Сначала нас эта красотка обвела вокруг пальца, потом ты из Абнера вышиб весь дух, а теперь хочешь ограбить бедных, несчастных матросов, которые и руки-то на тебя не подняли! Стыдно, приятель!

– Чтоб ты сдох! – прорычал одноглазый и плюнул в мою сторону.

Я занес свою дубину, и, так как он поднял руку, удар пришелся ему по локтю, и он принялся ругаться, корчась от боли; и, пока я смеялся над его корчами, толстый бросился (причем на удивление проворно) и разбил светильник; и, отступив к окну я услышал, как грохнула решетка и раздался звон разбитого стекла. Последовала долгая напряженная тишина, когда каждый из нас затаился, сдерживая дыхание, и поскольку из разбитого окна все еще доносился шум бури, то по сравнению с ним здесь, внутри, было просто тихо. Стоя так в темноте и прислушиваясь к малейшему шороху, ожидая, не раздастся ли где-нибудь звук осторожно крадущихся шагов, чтобы направить туда очередной удар, убрав пистолет и переложив посох в правую руку, я вытащил матросский нож с широким лезвием, который всегда носил с собой, и стал настороженно ждать, но до меня доносился только отдаленный гул ветра. Вдруг слева слабо скрипнула половица, и, резко повернувшись, я взмахнул по сохом и, почувствовав, что попал, сразу же услышал неистовый крик и звук нетвердых шагов шатающегося человека.

– Защищайтесь, негодяи! – воскликнул я. – У меня просто руки чешутся с вами разделаться. Защищайтесь! – И, повернувшись спиной к стене, я стал ждать, что они набросятся на меня.

Но вместо этого послышался хриплый шепот, который тут же был заглушен пронзительным криком женщины, а за ним звучный голос:

– Эй вы, там, на борту! Ну-ка посветите! Огня, пьяные свиньи!

И тут последовала лавина самых страшных морских ругательств, сопровождающихся громким криком, еще более истошным, чем прежде. И в то время как отчаянный женский визг все еще прорезал воздух, рядом со мной началось столпотворение, вопли, крики и лавина топочущих ног, с грохотом опрокинулся стол, и в кромешной тьме вокруг меня слышались сыпавшиеся градом удары. И так они яростно дрались наощупь, а я тоже дрался, и, как мне показалось, довольно успешно, орудуя в темноте своей дубиной, пока не получил случайный удар, от которого я зашатался и полетел головой вперед прямо в выбитое окно, и упал на мокрую траву. Какое-то мгновение я лежал почти без сознания и чувствовал, как ветер с дождем приятно освежают меня.

Вдруг в кромешной тьме, где-то совсем рядом, я услышал такое, отчего сразу же вскочил на ноги. Это был шум отчаянной борьбы, хриплый мужской смех и жалобные всхлипывания и мольбы женщины. Я потерял свою палку, но все еще сжимал нож и, держа его наготове в правой руке, а левую выставив вперед, стал медленно продвигаться в ту сторону, откуда раздавались эти звуки. Мои пальцы наткнулись на волосы, длинные и мягкие женские локоны, помню, какими шелковистыми они были на ощупь, потом моя рука скользнула дальше и коснулась ее пояса, а на нем нащупала крепко обхватившую его руку. И тогда я вонзил нож прямо под эту руку и дважды повернул лезвие. Он замычал и, выпустив девушку, бросился на меня, но получил такой удар кулаком, что упал, а я навалился на него сверху и, чувствуя, что он пытается встать на колени, снова бросил его в грязь, а потом запрыгнул на него обеими ногами, как я обычно делал, когда дрался с такими же невольниками, как я, в корабельном трюме. Увидев, что он больше не шевелится, я оставил его, не сомневаясь, что его песенка спета. Но, отойдя, я почувствовал, как меня передернуло, потому что, хотя мне и приходилось драться с такими же, как я, обнаженными невольниками, которые были моими товарищами, я в жизни не убил ни одного человека.

Случайно я натолкнулся на дерево и прислонился к нему; и, вспомнив, что получил несколько увесистых ударов по ребрам, и что мне пришлось убить человека, и что почти ничего не ел сегодня, я почувствовал слабость и тошноту. И тут из темноты появилась рука, которая стала робко нащупывать мою склоненную голову, потом плечо и руку.

– Сэр… вы ранены? – спросил голос, и опять меня поразила его необыкновенная жизненная сила, его звучная глубина и нежность.

– Ни капли, – ответил я.

Тут она случайно дотронулась до ножа, который я все еще сжимал, и я почувствовал, как она вздрогнула.

– Вы… о, сэр… вы… убили его?

– А почему бы и нет? – спросил я. – И зачем называть меня «сэр»?

– Вы говорите как человек благородного происхождения.

– Да, и хожу как нищий – в лохмотьях. Я не «сэр».

– Как мне называть вас?

– Зовите меня негодяем, вором, убийцей – кем хотите, все равно. Но что касается вас, – молвил я, поднимая голову, – то вам надо уходить… посмотрите вон туда!

И я указал на мигающий среди деревьев огонек, который будто плясал в темноте, медленно приближаясь, пока вдруг не остановился. Тут воздух огласился криками и изрыгаемыми богохульствами. Моя спутница прижалась ко мне, и я почувствовал, как она снова задрожала.

– Пойдемте отсюда! – прошептала она. – Марджори, пойдем, дитя, нам надо спешить.

Мы заторопились, и, пока мы шли, эта маленькая, нежная ручка все время лежала на руке, сжимавшей нож. Так мы незаметно пробирались наугад в темноте, две девушки и я, и почти не разговаривали, так как очень спешили.

Дождь прекратился, ветер уже не бушевал, раскаты грома отдалились, и кромешная тьма сменилась смутно забрезжившим светом, а из-за почти рассеявшихся туч показалась бледная луна.

Держа эту тонкую руку, такую нежную, теплую и полную жизненной силы, я, спотыкаясь, продвигался по покрытой листьями лесной тропинке, пока постепенно деревья не поредели и сквозь образовавшийся просвет не показалась широкая дорога. Тут я остановился.

– Мадам, – проговорил я, чувствуя неловкость из-за такого непривычного слова. – Теперь вы в безопасности… и мне кажется, вот ваша дорога.

– Пэмбери всего лишь в миле отсюда, – сказала она, – и там мы сможем найти лошадей. Пойдемте, по крайней мере этой ночью вы найдете отдых и кров.

– Нет, – возразил я. – Я путник, и мне достаточно переночевать под изгородью или в стогу.

И я хотел уже было повернуться и уйти, но она удержала меня за рукав.

– Сэр, – сказала она, – кем бы вы ни были, но вы настоящий мужчина! Не знаю, кто вы, и не хочу знать, но этой ночью вам пришлось поработать, и я этого никогда не забуду, и я… мы… хотим выразить вам нашу благодарность.

– Да, это правда, – впервые за все время заговорила Марджори.

– Не надо мне никакой благодарности. – Я старался, чтобы слова мои прозвучали как можно грубее.

– Но согласитесь, что чувство благодарности так сильно, что его никто не может отвергнуть, даже такой гордый и высокомерный бродяга!

И, вслушиваясь в этот голос, низкий, нежный и необыкновенно мелодичный, я не понимал, смеется она надо мной или нет. И пока я гадал про себя над этим, она взяла мою руку, сжимавшую нож, и я ощутил твердое прикосновение теплых мягких губ; потом она отпустила меня, и я отступил на шаг, пытаясь снова обрести дар речи, но так и не смог.

– Боже мой! – вымолвил я наконец. – Зачем вы… сделали это?

– А почему бы и нет? – гордо возразила она.

– Это рука нищего бродяги, изгнанника, ночующего в канавах, – сказал я.

– Это рука настоящего мужчины, – возразила она.

– Эта рука сегодня уже совершила убийство, и не пройдет и нескольких часов, как она совершит еще одно.

Тут она тяжело вздохнула, словно чем-то встревоженная.

– И все же, – мягко проговорила она, – это не рука убийцы, и, может быть, вы бродяга и изгнанник, но не разбойник.

– Разве вы можете судить об этом, никогда не видев меня? – спросил я.

– Могу. Потому что я женщина. Господь сделал нас слабыми, но он наградил нас умением отличать правду ото лжи, благородное от низменного, если они даже не кажутся таковыми. И поэтому я утверждаю, что вы не преступник… вы сильный человек, но… несмотря на свою молодость, уже перенесли немало незаслуженных страданий; в силу своего возраста вы во всем проявляете горячность и нетерпение и готовы ожесточенно бороться со всем миром. Разве не так?

– Да, – сказал я изумленно. – Это уже похоже на колдовство… может быть, вы назовете мое имя?

Тут она рассмеялась; и как странно сейчас было слышать смех, особенно такому грубому бродяге, как я, чьи уши давно уже привыкли слышать лишь гадкие, отвратительные непристойности.

– Нет, – сказала она, – больше я о вас ничего не знаю, кроме… – здесь она остановилась, чтобы перевести дух, – кроме того, что вы убили его… это двуногое животное! Вы сделали то, что должна была сделать я… Если бы не вы, то я… я должна была убить его, несмотря на то что я женщина! Смотрите, вот кинжал, который я выхватила у него из-за пояса, когда мы боролись. Возьмите… возьмите его! – воскликнула она и сунула оружие мне в руки.

– Госпожа! – вскричала ее спутница. – Смотрите, вон там на дороге огни. Это, наверное, Грегори собрал людей и они разыскивают нас с фонарями. Не пойти ли нам навстречу к ним?

– Нет, подожди, дитя мое. Сначала нужно удостовериться, что это они.

И, встав поближе друг к другу под мокрыми деревьями, мы стали наблюдать за мелькающими в темноте огнями, которые приблизились уже настолько, что можно было слышать голоса тех, кто их нес, переходящие порой в беспорядочные крики.