Джеффри Барлоу – Дом в глухом лесу (страница 56)

Раз стряхнув с себя мрачность, за столом сквайр вскорости вновь впал в угрюмую задумчивость, так что ужин получился довольно унылым. Оливер попытался было завязать разговор, принявшись описывать, как корпит над пропыленным римским испанцем и как отчаянно старается вывернуть английский язык наизнанку и снова наружу и в разные стороны, переделывая на латинский лад. Сквайр ко всему этому особого интереса не выказал: орудовал ножом и вилкой, точно во сне, механически пережевывал пищу, без удовольствия пил вино и отрешенно разглядывал скатерть. Выходил он из транса только ради Забавника, которому то и дело бросал кусочек-другой со своей тарелки; на эти мелкие любезности он и впрямь отвлекался, однако мысли его были далеко.

Но вот со стола убрали, и сквайр принялся готовить пару сигар – тем же самым эксцентричным способом, что Оливер наблюдал не раз и не два. Марк зажег первую сигару и кликнул Забавника: песик метнулся к хозяину, встал на задние лапы и застыл неподвижно, только ноздри и хвост возбужденно подрагивали. Сквайр вложил дымящуюся сигару псу в зубы, сам взял в рот вторую и, прикоснувшись ее кончиком к Забавниковой, зажег и ее. Минуту-две Марк с наслаждением вдыхал дым, затягиваясь как можно глубже, а потом извлек первую сигару из зубов терьера и предложил ее Оливеру. Гость из Вороньего Края учтиво отказался, заверив, что свою сигару раскурит и сам, спасибо огромное. Сквайр равнодушно пожал плечами и швырнул сигару в камин. Похоже, даже он любил Забавника не настолько сильно!

Джентльмены перешли в библиотеку; Марк по-прежнему пребывал в мрачной задумчивости, как ни пытался Оливер ее развеять, так что беседа не клеилась. Дабы убить время, Оливер снял с полки старинную книгу ин-октаво, богато украшенный том в сафьяновом переплете с гравюрами, и принялся медленно переворачивать страницы одну за одной, но содержание ни искры интереса в нем не пробудило. Мистер Лэнгли взялся за другой фолиант – и отверг его по той же причине. За ним последовала еще одна книга, и еще, и еще одна, и так далее. Оливер курсировал между полками и креслом, точно челнок ткацкого станка, туда-сюда, – все тщетно. В тот вечер гостю никак не удавалось сосредоточиться, настолько расстраивало его поведение друга; наконец он и вовсе махнул рукой на книги и чтение и предложил партию в бильярд, втайне надеясь, что игра хоть отчасти взбодрит и развеселит сквайра. По счастью, трюк сработал: предложение было с готовностью принято, и друзья поразвлеклись на славу – отдельным великолепным ударам завсегдатаи «Герба» позавидовали бы смертельной завистью.

По завершении партии Оливер с Марком вышли на балкон полюбоваться ночным пейзажем. Сразу за лужайкой начинались Клюквенные угодья, а за ними темнел Мрачный лес. Вставшая луна серебрила кроны деревьев. Вечер выдался прохладный – впрочем, не настолько, чтобы озябнуть в костюме, перчатках и шляпе, хотя очень скоро должно было похолодать. Ночи сделались заметно свежее: короткое горное лето уже перетекало в осень.

К превеликому облегчению Оливера, сквайр наконец-то нарушил молчание.

– Как по-твоему, Нолл, – вопросил он, глядя скорее вдаль, нежели на Оливера, – разумно ли заподозрить в мистере Биде Уинтермарче, этом суровом джентльмене, с которым мы познакомились в гостиной Скайлингдена совсем недавно, – разумно ли, спрашиваю я, заподозрить в нем полоумного безумца?

– Ты спрашиваешь, как он может быть Чарльзом Кэмплемэном, если Чарльз Кэмплемэн сошел с ума? Как он может оказаться тем же самым человеком, если мистер Боттом нам не солгал?

– Именно. Назвал бы ты мистера Бида Уинтермарча рехнувшимся маньяком, исходя из нашего недолгого с ним общения?

– Нет, не назвал бы. Напротив, он – джентльмен с виду весьма респектабельный и, насколько я могу судить, весьма и весьма здравомыслящий. Здравомыслящий, однако замкнутый и чересчур чопорный; по чести говоря, с таким бы мне близко общаться не хотелось.

– Стало быть, с головой у него в полном порядке?

– Точно так.

– И мозги в норме?

– Еще бы.

– Ну и как же ты это объясняешь? Оливер на минуту задумался.

– Возможно, его вылечили? – предположил молодой человек не то с надеждой, не то недоуменно. – У нас в городе есть превосходные доктора.

– По-твоему, такое возможно? – с сомнением осведомился Марк.

– Что – возможно? Существование превосходных докторов?

– Возможно ли, что Чарльз Кэмплемэн излечился от своего недуга?

– Полагаю, очень даже, – отвечал Оливер, поглаживая подбородок. – Во всяком случае, я от души на это надеюсь. Но, поскольку сам я не врач, поставить диагноз я затрудняюсь.

– Ты веришь в рассказ старика Боттома? Веришь от начала и до конца?

– У меня нет причин подвергать его сомнению. А почему ты спрашиваешь? Он что, склонен к притворству?

– Боттом живет в деревне с незапамятных времен, – ответствовал сквайр, – и всегда был не прочь приврать безбожно, просто красного словца ради.

Оливер снова пораскинул мозгами.

– Думаю, очень может быть, что некоторые подробности в его рассказе и впрямь преувеличены, – произнес он медленно, тщательно подбирая слова.

– Согласен.

– Но что до самих событий – в самом ли деле все произошло так, как он описал, – здесь тебе, конечно же, известно побольше моего. Я здесь чужой.

– И тем не менее твое беспристрастное мнение чертовски ценно. Ты – человек городской, со стариком Боттомом познакомился совсем недавно. Ну и как он тебе показался? Можно ли ему верить?

– В общем и целом – да. Вряд ли он солгал – в том смысле, что не сочинил всю эту историю от начала и до конца. В конце концов, чего ради ему врать? Что ему в этом за выгода? Что за цели он преследует?

Сквайр вновь обвел взглядом лужайку и Клюквенные угодья, густой подлесок и гигантские ели и сосны, в лунном свете похожие на старинные замки.

– Вот и я о том же думаю, – признался Марк. Поразмыслив про себя еще немного, он заговорил на тему, от которой по спине Оливера вскоре побежали мурашки. Спокойно и методично Марк поведал гостю о своем недавнем приключении у колодца, рассказав, как распутал крепления, как снял осколок крышки, как снова заглянул в чернильно-черную бездну и услышал обращенный к нему голос. Оливер внимал словам друга с замирающим сердцем; он последовательно удивлялся, волновался, тревожился, пугался и ужасался. Последнего похода в пещеру мистер Лэнгли вообще не одобрял, а теперь вот выясняется, что Марк обманул его, задержался у колодца, якобы для того, чтобы покрепче затянуть веревки, а сам развязал узлы, открыл шахту и вновь наслушался тамошних голосов и звуков… Ну, это уж чересчур!

– А что, если я скажу тебе, Нолл, – промолвил сквайр, глядя в ночь и покуривая сигару, – что, если я скажу тебе: голос, который я там слышал, был голосом моего почтенного родителя?

Это заявление Оливеру показалось еще более неудобоваримым, нежели любые самые дикие домыслы мистера Шэнка Боттома.

– Как ты можешь быть уверен? – вопросил он, до глубины души потрясенный.

– О, право же, я ни минуты не сомневаюсь. Да, верно, я узнал голос не сразу: ведь в последний раз я слышал его еще ребенком, при жизни матушки – здесь, в этих самых стенах Далройда прозвучал он для меня в последний раз. Интонации показались мне чертовски знакомыми; я прислушался повнимательнее и понял, кто это: мистер Ральф Тренч, девятый сквайр Далройдский, прославленный отпрыск талботширских Тренчей! А целый ряд подробностей, что поведал мне голос – воспоминания моего детства, факты, известные только в кругу моей семьи, – убедили меня окончательно и бесповоротно.

– Это и в самом деле был голос твоего отца или, скорее, то, как отцовский голос тебе запомнился? Это – ощущения многолетней давности; много воды утекло с тех пор, как мистер Ральф Тренч в последний раз к тебе обращался. Может, тебя ввели в заблуждение? Помнишь, как мистер Боттом назвал этих тварей? Дьяволы колодца, верно?

– Это был голос моего отца, – не отступался сквайр. – И пересказывал он мне отцовские воспоминания. Он ссылался на события давно минувших дней, о которых я и сам давно позабыл. Эпизоды и картины раннего моего детства, дорогие сердцу образы нас с отцом вновь воскресали перед моими глазами. Ну, как это все может быть ложью? Кому еще знать о таких вещах? Разве что матери; впрочем, кое о чем не знала и она.

– А мне казалось, ты отца терпеть не можешь, – отозвался Оливер. – Почитай что всю свою жизнь зуб на него точишь.

– Теперь это значения не имеет, – отвечал сквайр, свирепо затягиваясь сигарой. – Это все пустое. Как же ты плохо меня понимаешь, Нолл. Мы с тобой похожи как гвоздь на панихиду – ровным счетом ничего общего!

– Эгей! Да в тебе попробуй разберись, – отпарировал Оливер не без раздражения. – Отчетливо помню, как ты клялся и божился, что в жизни не простишь отца за то, что бросил жену с ребенком, как ты от души надеялся, что его давно нет в живых, и как ты просил не изводить тебя навязшей в зубах темой и вообще не упоминать имени Ральфа Тренча. Почти тридцать лет ты безжалостно истреблял в себе самую память о нем. А как насчет последних твоих догадок касательно отца и мисс Марчант и предполагаемой связи между ним и ее загадочным ребенком? Дескать, он погубил честь девушки и вынужден был покинуть тебя и твою мать? Честное слово, ты меня просто в тупик ставишь!