Джеффри Арчер – Месть Бела (страница 15)

— Тебе не показалось странным, что вас обоих посадили в одну клетку при таком-то выборе? — спросил Симур.

— Показалось. Прямо вот тогда и показалось. А причина выяснилась позже. У них никогда больше трех человек зараз не сидело в тюрьме. И они годами запирали всех всегда в одной и той же клетке. Полагаю, так им удобнее было сторожить. По привычке поступили и на этот раз.

— Косность мышления.

— Что?

— Ну, это когда делают что-то, как делали всегда, по заведенному обычаю, даже не задумываясь, что можно, в общем-то, сделать и иначе, — объяснил собеседник киммерийца.

— Выла и еще одна причина. Эти «всезнающие боги» не собирались оставлять в живых тех из своих, как они называли, причащенных, которые ей... тьфу ты, слышали меня, и уж подавно тех, которые хоть словом перекинулись со мной. Так что подсадили меня, по мнению «богов», к мертвецу...

Из-за стены, что окружала клетки, не было видно ничего, кроме безоблачного в тот день неба. Что там, за оградой?

— Эй, дружок, ты взаправду здоров? Это.. не заразный, правда? А что у тебя тогда с гнилогноями?

Варвар перекинул взгляд на своего собрата по тюремному унынию. Перед ним стоял среднего роста человек, худощавый, сутулый, с клочковатой бородой. Волосы его представляли такое же печальное зрелище, как и у других незрячих обитателей здешних краев: проплешины чередовались с пропущенными ножницами рыжеватыми островками короткого жесткого волоса.

— С чем? Ах, да... — Конан догадался, о чем спрашивает слепец. И это, понятное дело, начало нового расспроса. Сейчас последует непременное «кто, откуда и как очутился здесь». Ну, чем этого-то успокоить?..

— Гнилогнои, гнилогнои... — задумчиво проговорил Симур. — Хм, хорошо придумано. Само слово вызывает отвращение не только к себе, но и к предмету, который обозначает. А сами «боги» свои глаза тоже именовали гнилогноями?

— Нет, «боги» глаза называли глазами. Услышав ненароком это слово, их подданные, разумеется, не могли догадаться, о чем идет речь...

— Чего молчишь? — в голосе сокамерника послышалась угроза. — Я — Везунчик, и если я спрашиваю, надо отвечать. Понял?

Правой рукой назвавшийся Везунчиком провел по животу, словно поглаживая его после сытного обеда и — в его ладони появился гвоздь. Не сказать что очень длинный, но, конечно же, остро отточенный.

— От этого гвоздя ты не погиб, раз сидишь напротив меня, — надумал пошутить Симур.

— Да, — кивнул варвар, — точно так. Кром, наверное, свалился бы с неба от удивления, если бы я отправился на Серые Равнины после удара гвоздем. Будешь слушать дальше?

Конану пришла вдруг в голову идея. Он понял, почему та статуя, виденная им ночью на площади, лишена постамента и такая невысокая. Конечно, для того, чтобы эти безглазые могли ощупывать ее, когда вздумается. И через это можно... Ладно, додумаю на ходу, решил он.

— Слышь, Везунчик, у меня с гнилогноями все в порядке. Ты уже встречал такие, разве не припоминаешь?

Слепец-сокамерник наморщил лоб. Через какое-то время задумчивость на его лице уступила место злости.

— Ты над кем издеваешься, наглец? Надо мной?!

Везунчик сделал шаг к Конану, рука с гвоздем угрожающе приподнялась, ладонь до белизны костяшек сжала «оружие». Позорный испуг шевельнулся в сердце варвара, хотя бояться ему, зрячему, совершенно нечего: увернуться сумеет, отбежать сумеет, перехватить руку сумеет.

Киммерийцу стало стыдно за самого себя, когда он услышал, как торопливо говорит голосом, утратившим твердость:

— Нет, твои пальцы уже ощупывали такие же! Изваяние на площади. Ну, голова на туловище паука. Лицо с бородой. Четыре одинаковых лица и на всех гл... м-м... гнилогнои, как у меня. Слушай, да спрячь ты свою железку!

Железка выпала из разжавшейся ладони слепца и воткнулась острием в песок. Колени его подкосились, он опустился на песок, выговорил: «Ты — Всезнающий Бог! Ты — Кром!» и лишился чувств.

«Получается, они образину на паучьих ножках почитают за Крома», — неприятно поразило киммерийца это открытие.

— Зря я про Крома ляпнул. Ох, и намучился я тогда с моим новым знакомым! Когда он пришел в себя, мне пришлось долго успокаивать его, уговаривать обойтись без битья головой о песок и выкрикивания славословий. «Не Кром я, не Кром, и не бог», — устал повторять я, но, наконец-таки, достучался до него. «Не Кром? А кто тогда?» — спросил он, когда его рассудок вернулся на привычное место. А я еще тогда сам не решил, кто я такой для него, и потому начал издали.

— Вот посуди сам, — сказал Конан, — как я могу быть Кромом? Где живет Кром?

— Известно, где! — фыркнул Везунчик, сидя на корточках у противоположной решетки. — Он спит в Обители Богов, но знает о каждом человеке все, что тот делает и о чем думает. А когда настанет Последний Час, Кром проснется, победит всех и начнет вершить суд: кого из жителей отправить на Серые Равнины, а кого взять с собой в Обитель...

— Правильно. — Конан взял на заметку и то, что в компании здешних «богов» место Крома, оказывается, свободно. — Он спит. Как же, по-твоему, я, если я Кром, могу спать и одновременно находиться в Убежище Оступившихся? Разговаривать с тобой?

Везунчик озадаченно поскреб в клочковатой шевелюре. Не давая ему времени найти подходящий ответ, Конан продолжал наступление:

— И тебе прекрасно известно, как выглядит Кром, — варвара передернуло, — а я выгляжу, как нормальный человек, не так ли?

— Похож, — нехотя вынужден был признать Везунчик. — Вот только гнилогнои...

— Да забудь ты о гнилогноях! — рассердился киммериец. — Мало ли чего у меня там на лице... Я знавал одного торговца шерстью из Шагравара, так у него вообще два носа было.

Везунчик на мгновенье замер, потом недоверчиво потрогал свой нос, переспросил:

— Два? У него было два носа?! — и вдруг разразился таким хохотом, что даже затряслись стены клетки. — Два носа! Ну, ты сказал! Два!

— И это не мешало ему обвешивать покупателей так, что однажды стражники отрубили ему оба, — добавил Конан.

— Ой, я не могу!..

Несмотря на то, что Везунчик, судя по всему, особым умом не блистал, барьер недоверия можно было считать успешно преодоленным, а знакомство — состоявшимся. Теперь имело смысл расспросить сокамерника поподробнее о здешних порядках. А тот, как видно, был не новичком в Убежище Оступившихся.

— Эй, чего шумишь? — вдруг раздался за спиной Конана недовольный голос.

То ли из-за громогласного смеха Везунчика, то ли из-за прирожденной осторожной поступи местных жителей, но киммериец не услышал приближения незнакомца.

Он обернулся. По ту сторону решетки стоял высокий худощавый слепец с тупоносым дротиком в руках. Не иначе, местный надзиратель. Черноволосый, смуглый, с зашитыми по обыкновению глазами, он держался на безопасном расстоянии от клетки, однако дротик его был направлен точно в лоб весельчаку. На груди худощавого поблескивала крупная бляха с непонятным выпуклым символом.

— Прекратить смеяться! — гаркнул надзиратель. — А то щас как врежу промеж гнилогноев!

— Да ладно тебе, Коэн. Этот парень такую умору рассказывает, аж гной потек... — утирая слезы, сочащиеся через нитки, проговорил Везунчик. — Послушай только!

— Некогда мне слушать, — уже не так грубо отрезал названный Коэном. И повернулся ухом к киммерийцу. — Эй, чужак, ты чего народ пугаешь? А то щас и тебе ка-ак...

— Да ладно, Коэн, не злись. Лучше пожрать бы сготовил, жрать охота, сил нет...

— Пожра-ать, — проворчал надзиратель, но дротик опустил. — Тебе бы жрать только, лучше б о себе подумал, вот лопнет терпение у Богов, они с тобой церемониться и перестанут...

Продолжая ворчать что-то под нос, надзиратель удалился.

— Кто это? — спросил варвар.

— Охранник тутошний, — махнув рукой и окончательно успокоившись, ответил сокамерник. — Два носа, придумают же... А Шагравар — это где? Что-то я не слышал о таком месте.

— Далеко. Очень далеко, — вздохнул Конан.

— Дальше, чем Три Сосны на Каменном Берегу?

— Пожалуй, что да, — усмехнулся киммериец.

— Ну, ничего себе... — уважительно протянул Ворчун. — Эк тебя занесло... А я дальше Южных Оврагов и не бывал нигде. И что, там все у вас с гнилогноями, как у Крома? Или только двуносые попадаются? И почему в Убежище угодил?

— Очень много вопросов, Везунчик, тебе не кажется? — нахмурился Конан. — По-моему, сейчас моя очередь спрашивать.

— Да и спрашивай, — стушевался новый знакомый. — Что я, против, что ли, мне-то скрывать нечего...

— Тебя-то за что в Убежище посадили?

— А, сам виноват. — Везунчик озабоченно поскреб в боку. — Прошлым теплом услыхал, что плотник Огги собирается холод провести в доме невестки, сын у нее занемог, вот я и решил пощупать, что у него в мастерской интересного может храниться. Нащупал, в мешок покидал, да и ноги быстренько сделал... Да, слыхать, не слишком быстро. Стражники за мной погнались, достали — и вот я тут...

Конан про себя улыбнулся. Только теперь, при свете дня, он узнал собеседника — именно его повстречал варвар прошлой ночью, когда пробирался задворками города. Именно его ткнули в спину дротиком и поволокли куда-то двое в одинаковой форме...

— «Тепло» и «холод», — задумчиво проговорил Симур. — Понимаю. Это на их языке «день» и «ночь». Они же слепые, с понятием света незнакомы...

Киммериец кивнул:

— Это я и сам уже дотумкал. Мне хотелось выяснить у Везунчика, как можно слинять из Убежища. Я не собирался сидеть в клетке до тех пор, пока «боги» соблаговолят решить мою судьбу. Страшно было, конечно, думать о побеге, но я почему-то был уверен, что ничего хорошего в решении «богов» меня не ждет. Поэтому уж лучше пересилить страх, чем покорно ждать смерти...