Джефф Вандермеер – Странная птица. Мертвые астронавты (страница 44)
Когда ты входишь в это видение, тебя тоже окутывает снег. Хлопья падают сверху бесконечным потоком, и ты чувствуешь мягкое, приглушенное дыхание и недобрый взгляд чьих-то глаз. Но ты не боишься. Тебе не страшно. Таков подарок от саламандры – тебе. Или не подарок – может, ты сама это у нее забрала.
Ты ступаешь в раскинувшиеся впереди снега. Сразу тяжесть будто спадает с плеч, и ты проходишь через туннель, через окно, и выходишь, с трудом сдерживая слезы, в пустынный Город. Чудесная метель не прекращается, и только теперь ты понимаешь, что она – из пепла, не из снега: здание Компании горит, кругом, куда ни кинь взгляд – поверженная туша циклопического Левиафана.
Впереди – ущелье с почерневшими деревьями, которого быть не должно. И разрушенный Город, которого тоже быть не должно. Оступаясь, ты бредешь, минуешь Балконные Утесы и сходишь к загрязненной реке. То и дело спотыкаешься, падаешь, ударяешь лицом в грязь. И поднимаешься снова.
И будет стена глобул. И будет человек с мышью в горле. Темная Птица вот-вот разорвет тебя на части, и никто не сможет ее остановить. Они будут просто стоять и смотреть. Странный человек произносит твое имя, и звук его пугает. «Тебе не стоило этого делать. Не стоило брать дневник». Он кивает темным птицам. Кивает мужчинам, что стоят за его спиной. И они налетают все разом. Безжалостные.
Но саламандра тоже там, на берегу реки, в твоем сознании. И ты отдаешь себя ей. И она обволакивает тебя, заключает в прохладные объятия, кожей своей выдыхая в тебя. Говоря с тобой на том невыносимо прекрасном языке – неизвестном, непознаваемом. Непостижимом и глубоком.
Столь великий, вековечный свет; молекулы воздуха проносятся под звуки величественного оркестра.
В тот момент саламандра забирает у тебя все, прежде чем они успевают что-то с тобой сделать. Все, до последней капли. Горький яд души и сирость, несовершенство и нужду – все слагаемые твоей неизлечимой раны, все то, что делает тебя человеком, и потому – ограничивает. И все это она отдает твоим нынешним убийцам. Тем, кто всего этого заслуживает.
Ни она, ни ты уж не будете прежними. Никогда. Вы обе изменились – каждая по-своему. И все же, в этот момент, пред началом долгого пути, ты узнала, что не одинока. И больше никогда одинока не будешь.
Тебе никогда не стать частью истории, но история – часть тебя. И даже несмотря на то, что окончательное избавление тебя еще только ждет впереди. Даже несмотря на то, что ты знаешь, что случилось с тобой на самом деле – саламандра рядом. Дарует свободу. Готовит тебя.
К тому, что грядет дальше.
7. Труп
А были времена, когда посреди пустыни не было никакой Компании. И Города тоже не было. Только речка-чистоструйка тут бежала. И по берегам ее росла трава, и над ней парили птицы, и пресмыкающаяся живность населяла этот край. И сама равнина, как понимаете, не была пустынна – здесь рос тростник, росла трава, и в зарослях кипела жизнь.
Первая рыба из того же, что и Бегемот, рода вышла из этой реки. Уселась на глинистом бережку и вдыхала-выдыхала воздух, пока утреннее солнце нагревало землю, водянистую грязь. От этой рыбы произошли другие рыбы, а от других рыб – еще более другие рыбы. Они росли в размерах и количестве. Они охотились, на них охотились. Например, их ели цапли, а они сами ели головастиков и маленьких ракообразных.
Иные из сородичей Бегемота вырастали Левиафанами и бродили по земле в поисках пищи, прежде чем вернуться в святилище реки. Область равнин на краю того, что должно было стать Городом, заболотилась, и тогда появились стрекозы и всякие другие живые твари, коих раньше там не было. Они плодились, размножались и проживали долгую жизнь.
Вперед… из кладки мягких прозрачных яиц. Вперед – с тростникового прутика на дно разлившейся реки. Бегемот рванулся вперед, подплыл к берегу и посмотрел на Город во младенчестве его – он за болотистым краем, что однажды станет пустыней.
Вперед: что я такое? Кто я такой? Как я со всем этим связан? Какова цель моя? Что это такое – данное мне в ощущениях? Почему оно такое красивое? А что такое «красивое»? Почему я не знаю? Чего еще я не знаю? Когда же я это узнаю? Узнаю ли когда-нибудь? Может, и не стоит мне знать?
Вперед рванулся крошечный Бегемот, уклоняясь от хищной жабы, юркнул-прополз между прудов-отстойников / плюхнулся в воду, ловко заработал плавниками / грязь ослепительно сверкала на солнце / он резвился с другими, себе подобными / покуда они все не исчезли / не канули в чьи-то пасти / не затрепыхались во чьих-то когтях / покуда не остался один лишь Бегемот / извивающийся в грязи / всем своим существом настороженный / ждущий, что и на нем вот-вот сомкнутся чьи-то жадные челюсти / однажды он и сам обзаведется такими же
и ведь на самом деле, если рассматривать это как вопрос веры / Бегемот никогда по-настоящему не был одинок / не с таким количеством союзников на земле, небе и воде / это была не пустота / это были не звезды, ничем не стесненные / и вдали / за темной равниной / здание горело и никогда не превращалось в пепел / сердце заходилось, но билось все равно
лежа на грязном камне, Бегемот радуется солнышку / следит, как стрекозы носятся над болотом / их крылья такие тихие / их тонкий неуловимый узор / как бы насмехается над всем, что из себя представляет Бегемот / даже маленький / стрекоза, точно беспилотник, парит в воздухе / а Бегемот парить не может / разве что во снах своих
Она убегала от Бегемота, даже если он лежал неподвижно в своей выгребной яме и хрипел. Небо теперь напоминало серебристое зеркало глубокого пруда. Она бежала от Бегемота прямо по земле, забирая его часть, оставляя все, что можно не брать.
Она брала все, что могла, потому что однажды не будет ни здания Компании, ни Города.
Вперед: ты когда-нибудь жил так, как я хотела, чтобы ты жил? Была ли у тебя когда-нибудь потребность столь великая, что сама миссия и цели ее казались тебе даже более реальными, чем ты сам? Ты когда-нибудь чувствовал себя призраком? Ты когда-нибудь достигал такой точки, когда одолевали сомнения – а существует ли еще твоя цель? И все-таки ты был здесь…
И чужой голос истончился, и вылетел из него точно пробка, и Бегемот понял, что на самом-то деле все время царила тишина. Тишина. Тишина. Ничто даже не двигалось, кроме ветра. Ничто не двигалось, кроме падальщиков из пруда, которые пришли на разведку, – чем тут можно поживиться? И застыли в ужасе. Все, чем можно было поживиться в достатке – тишина.
Огромная туша лежала рядом со зданием Компании. Она воняла несколько дней подряд. Туша рассыпалась. Падальщики кормились ею месяцами напролет – даже теми ее частями, где буквально остались одни только шрамы. Не осталось ни шрамов, ни даже костей в итоге – все растащили, подчистую, без следа.
Никто из них не остался прежним, никто из них прежним никогда уже не будет. Они оба изменились, всяк по-своему. И все же, в этот момент, пред началом долгого пути, пришло осознание.
О, синее озеро юности, подернутое зеленой ряской. Слепящая зеркальная синева. Никак не упомнить. Никак не забыть.
Большая рыба ударяется о воду, уходит вглубь – там, где цапли не достанут. Выглядывает из камышей – еще раз и во веки веков.
8. Темная Птица
Убийственная хватка так и не отпустила до конца занесенный влекомым дыханием ветра песком полумертвый Город на берегу однозначно мертвой Реки. Как рычаг ходит в залитом подсыхающей кровью пазу, как маяк то вспыхивает ярко, то утихает – убийственная хватка то безжалостно сдавливает, то отпускает. Всюду по проклятой пустоши – трупы и память о трупах, каждый в своих координатах, каждый будто потайной экспонат в хранилище заброшенного музея, оставленный где-то на память. А память – это и есть убийственная хватка.
Лица, обрамленные блаженным покровом морской соли и крошащихся окаменелостей. Высохшие черные и красные трупы, мухи, личинки. Амнезия пьяного Творца – он замахнулся на свое дитя, а потом забыл, зачем. Забыл – и Темная Птица тоже забыла. И не должна уже помнить.
Убийственная хватка сумерек на одиноком мысу. Убийственная хватка в колючем шипении помех. Убийственная хватка в импульсе и ритме черных кузнечиков, стрекочущих и прыгающих по песку. Пирующих на трупах, или на том, что вот-вот станет трупом, чуть-чуть отползет, прохромает в сторону и издохнет. Сигналы кузнечиковых тел царапают мозг Темной Птицы.
Она не помнила, как рука оторвалась от тела. Убийственная хватка. Свет – как импульс, затихающий в темноте темной птицы, затихающий долго. Беспамятство. Одержимость. Волоча сломанное крыло, она танцует жертвенный вальс. Да, в следующий раз надо будет потренироваться, прежде чем… прежде чем. Предвестница будущего тащит сломанное крыло, точно епитимью, сквозь марево знойного дня. И никаких больше указов и осуждений свыше, одно только вечное небо в голове и над головой.