Джефф Вандермеер – Странная птица. Мертвые астронавты (страница 30)
Чарли Икс думал, что Мосс может стать своего рода инкубатором, дополняющим стену глобул, даже если в этой реальности механизм стены вышел из строя, и почти все глобулы стали темными и мертвыми, а в некоторых других реальностях даже само здание Компании развалилось – и остался просто Чарли Икс, работающий на открытом воздухе, пихающий в мертвую стену существ, которые, лишенные пищи, умирали почти сразу. Чарли Икс, даже и не заметив этого, продолжал двигаться дальше – пока не истощились припасы и оборудование, пока следующим его детищем не стал простой ком глины, ощетинившийся ветками, в который он всунул пару глазных яблок, придавив те большими пальцами; и вот такое вот свое творение он с хриплым победным воплем засунул в рваную пробоину, где много лет назад была глобула.
– Ничто не вечно! Ничто не длится вечно! – будет орать он в самые уши измученных душ, застрявших в стене, плененных и безгласных. – Ничто не сделано так, как следует! – Такую претензию мог бы высказать ребенок.
А потом, накричавшись вдоволь, Чарли Икс удалится в свою тайную комнату, где даже Мосс его не может видеть.
«Повторение – мать учения» – это постулат не для Мосс. Со временем она развила такие умения, которые Чарли Икс совершенно в ней не планировал, и, как результат – почти не замечал. Порой Чарли Икс даже отправлял в стену фрагменты Мосс. Ее можно было сломать, ее можно было построить, но каждый раз, когда ее часть возвращалась и не отправлялась в пруды-отстойники, она тоже чему-то училась.
Та Мосс, что была теперь с Грейсон, сбежала из Компании, когда ее Чарли Иксу было тридцать девять лет. В то время, когда пруды-отстойники подняли бунт и убили всех, даже Чарли Икса, она бежала через пески и очутилась в каком-то другом месте – там, где Чарли не мог контролировать ее. Но в большинстве других временных линий он вполне себе здравствовал, и когда троица в полном сборе повстречала его впервые, Чарли уже был за гранью приведения в порядок.
Он даже не помнил Мосс. Но она-то будет помнить его всегда.
Неистовство бури сошло на нет. Улеглось. Мир вернулся к нормальному состоянию, темное присутствие исчезло. Дверь все еще была закрыта для всех троих. Грейсон вытянула ослабшую руку по шву. Чэнь по-прежнему сидел, ссутулившись. Кровь остановилась, но он был в бреду: все расчеты – насмарку.
– Все в порядке, – пробормотал Чэнь. – Ты уже сказала мне, что делать. Я-то знаю, что делать.
Он мог смотреть на Мосс, на Грейсон, припорошенную шрапнелью, на руку, которой досталось больше всего, которую прикосновение Не-Чэня зримо повредило. Болезнь распространилась. Мосс частично потемнела, хотя свет и пробивался наружу – напоминая светлячков, приколотых к черной-пречерной подкладке безлунной ночи.
– Мы выбрались оттуда. Должны были выбраться. Должны! Мы-то знаем, что снова дома – все знаменья сошлись… – бессвязно бормотал Чэнь, крепко обхватив себя руками, чтобы не рассыпаться.
В его голове цвета менялись с зеленого на красный и обратно. В своей голове он видел себя как кусочки головоломки, начинающие рассоединяться.
– Мы все еще можем уйти. – В ушах у него стучал пульс. Пульс, который звал его откуда-то издалека. Из загрязненной реки, где живая тварь подвергалась преображению достаточно долго, чтобы ответить на зов по имени – а затем скользнула в воду, канула, исчезла.
Грейсон даже радовалась, что ее глаз с бельмом не мог диагностировать раны Чэня или зафиксировать меру страданий Мосс. Это было уже слишком. Грейсон радовалась бисерной боли от мелкого острого щебня, впившегося ей в руку.
Мосс знала. Судя по ее собственному диагнозу. Судя по тому, как двойник в прудах-отстойниках уменьшился из-за шторма, сошел почти что на нет. Или даже хотя бы судя по удивленному выражению лица Грейсон. На мгновение, при взгляде Мосс, обращенном к ней сверху вниз, Грейсон все прочувствовала… а потом связь, даже если и была – оборвалась. Просто пульс всего живого кругом, затаившегося в укрытии. Мосс отгораживалась от нее, от Чэня. Ради их же блага.
– Скоро от меня ничего не останется, Грейсон. Уж прости. Я сглупила.
Но так ли это? Прямо-таки сглупила? Грейсон задумалась. Овраг разверзся под их позицией подобно алчущей пасти Растлителя. Мосс где-то там, в Растлителе, отрабатывает миссию. Не в состоянии продумать до конца правильные выводы.
Кто бы подумал, что придется задавать такой вопрос. Но Грейсон задала его – срывающимся голосом:
– Ты ничего не можешь мне дать?
– Ты умрешь, – сказала Мосс. – Умрешь так же, как умираю я.
– Мне все равно, – ответила Грейсон.
– Не-а. Если ты любишь меня, тебе не все равно.
Грейсон протянула к ней раненую руку, чтобы боль могла защитить ее от чего-то другого. Мосс отпрянула.
– Не прикасайся ко мне. Не надо, пожалуйста.
Последняя надежда:
– Можешь ли ты спасти хоть какую-то часть себя? – Потому что Грейсон не могла заставить себя задать
– Он везде, во всех частях сразу. Все, что я попыталась отъять…
Человеческая форма Мосс расплылась, стала нечеткой, а затем стала распадаться на множество других форм: лишайник и листва, споры и суглинок. Множество других форм – во все еще хранимой человеческой форме, которая то проявлялась, то угасала, тускнела – и чернела еще больше, усыхала.
Грейсон знала, что Чэнь знал – цифры, сыпавшиеся из него сейчас, пытались вернуть его подсчетам связность, а может, просто подсчитывали количество крошечных жизней, которыми он станет.
10 7 3 0. 0 3 7 10.
10 7 3 0. 0 3 7 10.
Они всегда знали об этом, но раньше это никогда не было столь реально. Без Мосс не было никакого выхода. Нет выхода. В другое время. В другой Город. Пав или устояв, они останутся здесь – в этом месте. Грейсон либо воспрянет, либо падет. У Чэня уже был свой план побега.
Мосс протянула Грейсон темно-зеленую руку, чтобы успокоить ее, но рука уже упала обратно в темноту ее тела, едва только движение свершилось. Мосс дышала легко, дышала тяжело, не нуждалась в дыхании вообще, но раз заработав какую-то привычку, просто так от нее уже не отвертишься. Да и потом – она знала, как это воспримет Грейсон. Как отреагирует на то, что она перестанет дышать.
– Что бы вы делали, будь все иначе? Было бы вам лучше? – спросила Мосс у Грейсон. Она посерела, потом почернела, черное сливалось с серым, зеленое уступало место черному.
– Я бы искала тебя у приливных бассейнов, – ответила Грейсон. – Как и всегда. – Да, Грейсон не менялась, все оставалась прежней. Эта Грейсон. Та Грейсон.
И был запах, напоминающий мяту, жимолость и барвинок. В воздухе витало такое богатство. Мосс всегда носила его с собой. Последними ее оставят запах соли и морской воды.
– И как долго? – спросил Чэнь, дрожа от усилий по сдерживанию самого себя в целостности. Наверное, Не-Чэнь, его отражение по другую сторону двери, тоже в сей миг рассыпалось. Вот только Не-Чэня ничего, кроме смерти, не ждало.
– Еще немного протяну, – выдавила из себя Мосс, хотя ее лицо уже утратило форму, она стала как призрак, составленный из гербария, как бесплодное поле, где когда-то росли полевые цветы. Она научила Чэня умирать и восстанавливаться, но саму себя научить так и не смогла.
По взгляду Грейсон, по ее молчаливости, Мосс поняла, что Грейсон переживает тяжкую утрату. Выжигает собственную боль каленым железом.
– Все лучше, чем ничего, – сказала она. – Что-то – всегда лучше, чем ничто. Помните об этом. Не забывайте.
Мосс потянулась к ним. Всем тем, что у нее еще было. Через пропасть, которую на самом деле нельзя было пересечь, через пустоту, заполнившую пространство между их умами. Прильнула к ним.
Но Грейсон всегда хранила в себе воспоминание о Мосс.
И эта связь была верна, неразделима; эту цепь никак нельзя было порвать. Она не хотела разделяться и вновь вкушать независимость.
И вот дверь закрылась, и Грейсон осталась – не в силах прикоснуться к самому любимому существу на свете.
Все те вещи. Все то, чему научила ее Мосс. Все то, чем Грейсон никогда бы не стала – сама по себе.
Не осталось ничего такого, что не было бы сказано.
Небо было ясным. На равнине, восстановив зрение, она увидела точку, которая была Чарли Иксом, неподвижную, напряженно прислушивающуюся к чему-то, чего не было слышно. Дитя. Ничто.
Все кругом пребывало в покое. Все кругом пребывало в тиши.
Игруз целого века навалился на Грейсон. Ткацкое плетение времени – косы, что раскачивается без усилия, приложенного к ней, – затянулось на ней. Противиться бесполезно. Оно тебя найдет, как ни юли. Этакий смертельный порез, кровоточащий вовнутрь – начинается с царапины, становится зияющей раной, разливается алым фонтаном… и потом – становится ничем.
Это чувство невесомости, этот восторг. Грейсон в спасательной капсуле, так давно. Прыжок навстречу светящемуся шару Земли – по дуговой траектории, которая все сильнее загибается. Безграничность, тщательно упакованная. Вселенная, сжавшаяся до своей части. Изломанные, выведенные заново очертания континентов – океанический простор тускло-голубой или солоновато-белый, но поверх него она не может нанести границы стран, не может вспомнить, какими они вообще были. Или, раз уж на то пошло – почему они были. Солнце озаряет широко раскинувшиеся некрополи – мертвые Города на фоне иссушенных бурых скал.