Джефф Вандермеер – Странная птица. Мертвые астронавты (страница 24)

Иногда утка откликалась голосом твоего любимого умершего: вырывала его звук из твоего разума, а потом зарывалась в твой мозг, как червяк или личинка, и пыталась пожить там какое-то время, выедая твои мысли, пока ты не превращался в шелуху, которая дергалась, пускала слюни и корчилась на песке. Тогда, уразумев твою безвредность, утка наносила хирургический выверенный удар клювом – как бы открывая в тебе кран. И вот, пока ты истекал кровью, она жрала тебя живьем.

Мосс знала, что иных жертв в процессе накрывают поистине экстатические ощущения. Их разум с легкостью воспарял в облака – и взирал вниз, на дрожащее и извивающееся окровавленное месиво, без тревог и забот. Боль, предшествовавшая моменту перехода, забывалась.

О, счастливая память о Чарли Иксе, у которого больше не было памяти. О, счастливые дни юности, память о которых утка пробуждала. Утка, которую Чарли Икс вырастил и выходил сам… или которую ему подарили… или та, что была им спасена из зоопарка… та, которую он сам поймал в городском парке… та утка, чья история менялась по скользящей шкале сентиментальности, которую Чэнь только и мог сравнить, что с жестокосердием, в зависимости от настроения Чарли Икса.

Та самая утка, о которой он рассказывал Чэню, когда создавал дьявольскую версию мира – без пространства между уличающими во лжи молекулами воздуха, без воздуха, что коробился его устами, когда он изрекал правду – то, что почитал Чарли Икс за правду в тот отдельно взятый момент, вернее.

Кто скажет наверняка, что есть правда – и что есть история?

Следующий логичный вопрос, менее насущный, потому что ответ обычно был один и тот же: где сейчас Чарли Икс? Нигде. Нигде. Мертв. Позабыт. Рванье, зарытое в песок и оставшееся в прошлом – такое, что оставалось после трапез утки.

Но в этой версии Города все было иначе.

Чарли Икс, призрак, обрел плоть и восстал навстречу им через многие годы. И все же они не могли встретиться с ним. Слишком велик был риск, что в сознании Чарли, помраченном и разладившемся, все еще жила память о Чэне, Мосс и стене, сложенной из глобул, в недрах Компании. И вот, завидев издали Чарли Икса – на пути к Балконным Утесам, мимо загрязненной реки, – троица сочла нужным мимо него пройти, не заметив. Не окликнув. Не посетовав на былое. Не обсуждая потом то, что увидели.

Они никогда не склоняли его на свою сторону – либо слишком сломленного, либо недостаточно сломленного. Но здесь, как и в большинстве других мест, его уже давно бросили или выгнали из Компании – и был он неспособен использовать микроразрезы, созданные порталами, позволявшие Мосс перемещаться туда-сюда. Здесь черты его лица были ужасны – маска нетопыря, навязанная ему Компанией, приживалась плохо, он с трудом дышал через нее, и мыши, живущие в его гортани, выпирали изнутри и скребли по мягким тканям стерильными лапками. Как долго Чарли Икс еще продержится перед искушением разодрать собственную глотку – с учетом того, сколь много в ней посторонней жизни? Где-то в глубине души он знал, что всегда сходил с ума, становился плохим, ему нельзя было доверять, он жил там, где ландшафт был обнажен.

И все же иногда, в некоторых сценариях, Чэнь останавливался в тени какой-нибудь версии разрушенного здания, когда мимо проходила какая-нибудь версия Чарли Икса. Версия Чарли Икса, съежившаяся в позе эмбриона в пустой цистерне. Версия Чарли Икса, тихо залегшая под люком, готовая сграбастать жертву. Версия, что сидела на песке и горько плакала от жалости к себе – жалости, которую Мосс находила невыносимой.

– Может, покончим с ним?

Пауза.

– Нет, – как всегда, сказала Грейсон.

Запрет заключался в них самих, не в Чарли Иксе. Не достигнув цели, они не могли причинить ему вреда. По большему счету, для их троицы он сделался самым настоящим призраком – недосягаемым. И все, что они могли – лишь пробормотать тихую эпитафию на его могиле, когда он уходил от них, и сам бормоча что-то под нос.

Кроме того, по разумению Грейсон, существовал риск, что утка как-нибудь среагирует на смерть Чарли. А как именно – они ведь не знают.

Темная Птица. Темная тайна. Они не знали, что она скрывает; что является в ней мнимым, а что – истинным. Если счистить один слой, возможно, там, под ним, сокрыт еще более страшный монстр.

Что Чарли Икс вывел на песке палочкой? Задумку, полузабытую цель, что была им знакома – потому что все еще служила отчасти их собственной целью. И, оглянувшись назад, будучи уж далече к югу от него, в бинокль, Чарли увидел, как утка со сломанным крылом застыла, затеняя всю троицу.

Там, на изломанной равнине, они не могли повстречаться. Либо Компания, либо Чарли Икс в последние дни перед своим изгнанием – кто-то из них сделал так, что они не могли ни схлестнуться в бою, ни обрести взаимное узнавание. Да они и видеть-то друг друга не могли. И если казалось, что пути их вот-вот пересекутся – кто-то отступал в сторону, не отдавая себе отчета в том, зачем отступает, и шел себе дальше, в другом направлении.

Родитель, позабывший дитя – разве это не одно из определений бога?

На каждый круговой выпад у утки был ответ, и довольно скоро Чарли Икс воздел целое облако пыли своими тщетными усилиями и грязными ругательствами, а когда пыль осела, утка снова исчезла.

Ускользнула от троицы в тень и каким-то мистическим образом снова заняла свое место – будто проявилась в Городе при помощи рапидной съемки в тот миг, когда они оглянулись назад, отмечая путь. Утка, таким образом, всегда находилась на несколько ярдов впереди того места, где должна была быть.

В своем отступничестве Мосс порой думала, что Чарли Икс в некотором роде свел их вместе. Что каким-то образом, с уткой в качестве точки опоры, Чарли Икс невольно организовал их сопротивление, прежде чем рухнуть под тяжестью собственных увечий.

Возможно, у подозрений Мосс было законное основание.

Возможно, она имела право так думать, ведь это Чарли Икс ее создал.

Той ночью, когда Грейсон спала, а Чэнь отдыхал, Мосс скрыла свои мысли от них, проползла под их защитными барьерами и покинула Балконные Утесы. Чэнь и Грейсон никогда на самом деле не спали. Может быть, потому что слишком уж были взаимосвязаны, а может, им надоело притворяться. Но она надеялась, что хоть в каком-то смысле они спят. Что то, что она делала, было от них сокрыто.

Чэнь продолжал настаивать на том, что миссия должна возлечь на него – и только на него. Что он сможет убедить рыбу помочь им. Но Мосс решила, что ему не позволит. Он не был для подобного создан – этот Чэнь, которого протестировал и обобрал второй Чэнь. Он мог решать проблемы лишь теми простецкими путями, которым его обучила Компания. Все, что он хотел – не допустить того, чтоб ей кто-то сделал больно.

Да и потом, Грейсон никогда не поймет. Не риск не поймет. Не обмен, на который Мосс пойдет, не поймет. А именно – то решение, к которому она придет.

Поэтому она пошла вдоль оврага, по следу воды в центре. В трансе. В приливе и отливе, с которыми она утрачивала человеческий облик. Ковер мха крыл грязь, песок, камни. Взаимодействуя с чем-либо, она неизбежно изменяла это, так что грязь обретала новые свойства, песок расцветал новой жизнью, а в камнях активировались процессы, на которые в обычных условиях уходили столетия.

Атака. Скрытое вторжение. Она мчалась невидимкою, невесомой неспешной лавиной, ее авангард превращался в арьергард. Она растекалась по сторонам, затем – снова обращалась вовнутрь. Складывалась и раскладывалась. Снова и снова.

Она задерживалась в корнях болеющих деревьев и грибницах. Повреждено – все и везде, но кое-какая жизнь еще теплится. Мосс становилась рукотворной тенью необъятных пространств, и в этой теневой форме – существовала, купаясь в особом экстазе. Накатывал соблазн отключить все мысли человеческого типа – и такой остаться навсегда. Существовать только в настоящем моменте и в будущем. Не возвращаться много раз назад и не нагонять упорно то, что уже свершилось, то, что уже прошло.

Ведь это так изнуряет ее.

Она устала быть так близко к Грейсон и Чэню. И в то же время эта близость ее повергала в восторг. Удивляла. И все-таки – выматывала, выжимала как тряпку, вытряхивала, как мешок. Мосс больше не могла быть одинокой, и все ее версии – коим несть было числа – тоже этого дара лишились.

Мосс цеплялась за человеческий облик лишь ради Грейсон и Чэня. Потому что это помогало Чэню держать себя в руках. Она рада была стараться для кого-то.

Быть ничем или быть всем. Но ничто лишь ничем и могло быть. Тем ничем, что могло чувствовать то, что Мосс чувствовала в руках Чарли Икса.

И в конце концов – снова стать кем-то. Кем-то, кто будет значить все для Грейсон. Такова цена. Стать кем-то – и в конце концов вернуться к человеческому сознанию. И больше не играть с рыбами на стороне рыб.

На дне оврага ждал Синий Лис, как она и предполагала. И по этому знаку Мосс поняла, что она не проскользнула в другое место, в другое время. Потому что это никогда не повторится – и никогда не случалось раньше.

– Ты готова? – спросил Синий Лис.

– Да, – ответила она.

Нет, она не была готова, она никогда не будет готова. Готовиться было бы слишком поздно.

По крайней мере, в том ее убедил Лис.

В иных версиях Города Левиафана прудов-отстойников отмечали стигмы увечий, нанесенных Компанией. Зияющие раны. Ожоги. В этих версиях Мосс пела Левиафану, дабы успокоить его, унять его боль, внушить картины безграничного и богатого на дары моря. Порой все, что она могла – облегчить наступление смерти для несчастного страдальца.