Джефф Вандермеер – Борн (страница 44)

Мы поселились в квартире, расположенной на берегу бухты в столичном городе, но особенно живо мне запомнился не наш дом или другие городские здания, а ботанический сад с искусственным прудом, в центре которого возвышался мертвый фонтан. Поверхность воды покрывали маслянисто-желтые цветы водяных лилий, зеленые тарелки из листьев с приподнятыми краями повторяли очертания круглого гранитного парапета пруда. Ограда была как раз такой высоты, что я, встав на цыпочки, могла перегнуться и опустить в воду руку. Тогда приплывали мальки и осторожно покусывали мне кончики пальцев. В илистой воде жили также карпы, толстые золотые рыбки и коричневые, таинственные угри с жабрами, похожими на кружевное жабо. Пухлые безобразные лягушки сидели в чашечках лилий, черепашки размером с мой большой палец грелись на солнце в этом крошечном мирке. Улитки с серыми прозрачными раковинами, под которыми темнели спирали их телец, любили лепиться к граниту, и нужно было склоняться осторожно, чтобы не раздавить их неловким, таким неуклюжим человеческим телом.

Там все было настоящим. На острове были запрещены биотехнологии, а тамошнее правительство приравнивало искусственных существ к средствам шпионажа. Уродливые или попросту редкие животные могли вызвать панику у населения, и в газетах то и дело появлялись статьи о том, как фермеры, заметив подозрительного биотеха, зарубили его мачете.

Мать частенько говорила за обедом, что биотехи уже распространены в мире гораздо шире, чем кажется людям, на что отец только закатывал глаза. Она говорила, что они мимикрируют, пытаясь вписаться в окружающую среду и избежать излишнего внимания.

После школы мы с друзьями под присмотром чьей-либо матери или моего отца шли гулять в тот сад. Забирались на переплетенные ветви росших у пруда деревьев, со свисающими над самой водой гроздями ярко-алых цветов, от которых я чихала. Ветер с моря, плескавшегося всего через дорогу, приносил запах соли и свежесть, охлаждавшую наши вспотевшие тела. Потом по дороге мы шли домой, в сторону бухты. По пути, когда у меня были монетки, полученные за выполнение домашних дел, мы забегали в лавчонку на углу и покупали соленые сливы и рисовые карамельки. Старушка за прилавком никогда не улыбалась, зато дарила мне маленькие разноцветные зонтики, которые вставляют в стаканы с коктейлями.

Если еще не было темно, то после ужина мы с родителями отправлялись на пляж, где собирали ракушки или, сняв обувь, бродили по мелководью. Мне нравилось наблюдать за песочного цвета рыбками, с сердитыми физиономиями бултыхавшимися в волнах прибоя. Затем наступало время возвращаться домой и делать уроки, а перед сном отец читал мне детские книжки, а иногда книги для взрослых или стихи, рядом с которыми были напечатаны картинки. Новых книг на острове не издавали, а электричество то появлялось, то исчезало. Но я ничего не замечала, даже не думала об этом. Я собиралась прожить там всю жизнь. Каждый последующий день будет повторять предыдущий, и каждая ночь – вчерашнюю, и океанский бриз будет вздымать волны, тихонько шуршать листвой пальм, а иногда будет слышаться легкий топоток мышей или крыс, очаровавших меня, но заставлявших моего отца яростно сооружать мышеловки.

По утрам один из местных, продававший процеженную кипяченую воду в стеклянных банках и всякие разности, будет провожать меня вместе со стайкой соседских детишек в школу, куда мы ходили в коричневых кожаных сандалиях и плохо сшитой, колючей серой форме, передававшейся из поколения в поколение. Там мы освоим письмо, чтение, арифметику и естественные науки, а потом нас отпустят на каникулы. Школа находилась рядом с морским берегом, и мы, презрев опасности, будем уходить все дальше, исследуя границы нашей территории, находя то огромного пальмового краба, то своенравных раков, вылезших из воды.

Нам редко удавалось добежать до моря без того, чтобы какой-нибудь взрослый не позвал нас обратно. Но иногда я подходила к забору и рассматривала заросшую илом пойму там, где река впадала в бухту. Мне нравилось наблюдать за илистыми прыгунами – мягкими, скользкими, проказливыми и пучеглазыми существами, чьи плавники вытягивались вдвойне, позволяя бегать по земле. Я даже не замечала болотную вонь, так нравились мне эти прыгуны, а еще – осторожные крабы-скрипачи, сплошным ковром покрывавшие грязь. Стоило приблизиться к забору, как они исчезали в своих норках, оставив после себя опустевший город-призрак.

А вот илистые прыгуны, даже не моргнув выпученным глазом, оставались на месте, как серые статуэтки, совершенно неподвижные, если не считать легкого трепыханья жабр. Потом раздавалось «хлюп-хлюп-хлюп», и рыбки тоже исчезали в воде. Некоторые из них были часовыми, другие – наслаждались ничегонеделанием, однако разница была не особенно заметна.

Мама часто расспрашивала меня о прыгунах: не было ли у кого из них странных глаз, не вел ли себя кто необычно. И вообще, не видела ли я чего-нибудь странного. «Да нет, глаза как глаза, – отвечала я. – Не-а, ничего такого не видела». Она говорила, что ходят слухи о биотехах, прячущихся в илистой пойме. Она чувствовала, что биотехи оставляют метки, и если проследить, откуда они приходят, можно найти дорогу к спасению. Тогда-то я и догадалась, что родители вовсе и не надеются прожить на острове долго. Они рассматривали его как временное убежище, которое вскоре придется покинуть.

Теперь меня удивляет, что когда-то я могла вести такую насыщенную жизнь, иметь столько свободного времени или смотреть на кого-то просто так, а не как хищник на источник белка. Ничто из того, что было на острове, не протянуло бы в городе и полдня: пруд из ботанического сада превратился бы в лохань с мутной водой, а пойма – в безжизненную пустыню.

Когда я закончила рассказывать Борну об острове, он спросил:

– Это сказка?

– Нет, это быль из моего детства.

– Ага, значит, все-таки сказка.

– Нет-нет, это правда.

– Ясно. Из времен «когда я была маленькой», – произнес он так, словно записывал часть моих рассказов в отдельную книгу сказок, а я была этакой дряхлой занудой, вещающей о добрых старых деньках, которых на самом деле никогда не существовало.

– Все это чистая правда, Борн.

– Что такое собака? – спросил он.

Иногда, под настроение, я рассказывала ему о собаке, которую подкармливала на острове и от которой пришлось отказаться.

– Тебе прекрасно известно, что такое собака.

– Собака – это обед на четырех лапках.

– Борн!

– Ты сама так сказала.

– Это была шутка.

Однако в городе никаких собак не было, разве что на самых окраинах, далеких и опасных. В городе не осталось ни одной дружелюбной собаки, потому что дружелюбная собака – это обед на четырех лапках.

– И где теперь тот остров? – спросил Борн, словно острова могли уплывать, спросил, скорее всего, для того, чтобы сменить тему.

– Я не знаю.

– Думаешь, он все такой же?

– Не знаю.

– А я думаю, он изменился.

– Может, и нет.

Что, собственно, мог знать Борн? Я, помнится, подумала, что свое краткое детство он провел на одном месте, будто величественное комнатное растение. Он никогда нигде не был. Борн же продолжал выспрашивать, не понимая, как это меня доставало.

– Откуда тебе это известно, Рахиль? Разве это где-нибудь написано?

Откуда мне известно? Оттуда, что я до сих пор чувствую утрату. Однако я не знала, как передать Борну значение слова «утрата», ведь сам он никогда ничего не терял. По крайней мере, тогда. Он только накапливал, отбирал, тестировал. Он обретал мир, тогда как я его теряла.

Когда я в первый раз проснулась – или очнулась? – в Виковом укрытии, Вик прижимал меня к каменной стене, перед обмелевшим колодцем. Все, за исключением воды в нем, поблескивающей голубой рябью, было в тени. Стены сходились наверху, образуя срезанный конус, оставлявший лишь небольшое отверстие для света на самой вершине. Пахло мхом и какой-то особенно чистой темнотой. Два пальца моих тут же заныли дурной, пульсирующей болью, в плече стреляло, будто оно было обмотано электрической паутиной. В прорехах штанов виднелись окровавленные ссадины. Зад и левое бедро, похоже, были сплошным синяком, и, судя по боли, с ними что-то было не так. Слабость в щиколотках рано или поздно прошла бы, а вот левое ухо внушало серьезные опасения. Теперь мне придется напрягаться, чтобы что-то расслышать, поскольку в левом ухе остался только непрерывный звон. Мои кости все еще помнили тяжесть Морда, давившую на землю, и меня слишком беспокоило состояние моего тела, чтобы продолжать притворяться привидением. Наша обувь была пыльной и грязной пародией на то, чем должны были заканчиваться ноги. Снимать ее очень не хотелось, я боялась того, что под ней найду.

Тонкие волосы Вика были всклокочены, точь-в-точь – «сумасшедший гений», а пыль на лице образовала маску, сквозь прорези которой сияли злые, как у викинга, глаза. Мне не нравилась краснота его лица и рук, он выглядел потрясенным, но вроде бы не был ранен. Однако из-за этой красноты казалось, что он пьян или наглотался водорослей из зацветшей, отравленной воды. Впрочем, к моему удивлению, он был куда более спокоен и легкомыслен, чем я, и смотрел ехидно.

– Где мы? – спросила я.

Он ответил. Между нами и колодцем стоял перевернутый деревянный ящик, а на его неровной поверхности – блюдечко. На блюдечке лежала черная фасолина.