Джефф Лонг – Преисподняя. Адская бездна (страница 26)

Снова прикосновение.

Похоже на загадку: «Отец» одновременно был местом, богом и вещью. Ответ каким-то образом связан со спиралью с алефом в центре.

ДОКУМЕНТЫ

Пэт Робертсон:[11] Думаю, мы стали свидетелями лишь преддверия террора. Мы еще не видели, что они могут сделать с остальным населением.

Джерри Фалуэлл:[12] Вина за это в значительной степени лежит на Американском союзе защиты гражданских свобод.[13]

Пэт Робертсон: Да, несомненно.

Джерри Фалуэлл: И я знаю, что они на это ответят. Но они изгнали Бога: с помощью федеральной судебной системы они изгнали Бога с площадей и из школ. Вина лежит также и на сторонниках абортов, потому что Бог не терпит насмешек. Уничтожая сорок миллионов невинных младенцев, мы навлекаем на себя гнев Божий. Я глубоко убежден, что виноваты язычники, сторонники абортов, феминисты, геи и лесбиянки, активно проповедующие альтернативный образ жизни, Американский союз защиты гражданских свобод, «Американцы за американский путь»[14] — все, кто пытался секуляризовать Америку, — и я направляю указующий перст им в лицо и говорю: «Вы помогли этому случиться».

Пэт Робертсон: Согласен целиком и полностью, но проблема в том, что мы должны применить этот подход к высшим эшелонам нашей власти. Как свободное общество, мы несем ответственность за то, что делает правительство. А верховная власть, разумеется, принадлежит судебной системе.

Джерри Фалуэлл: Пэт, вы вчера заметили, что Американский союз защиты гражданских свобод, все эти противники христианства, «Американцы за американский путь», Национальная организация американских женщин и им подобные были полностью проигнорированы и демократами, и республиканцами в обеих палатах Конгресса, когда они вышли на ступени Конгресса, обратились с молитвой к Богу, спели «Боже, храни Америку» и призвали «повесить этих безбожников»? Другими словами, когда нация унижена, единственный нормальный и естественный выход — поступить так, как мы должны поступать всегда. Воззвать к Богу.

Пэт Робертсон: Аминь.

10

Ангел и его любимец сидят на гигантских костях, вмурованных в пол. Громадное животное когда-то плавало в водах океана; океан высох, дно его опустилось в земные недра, а над ним образовался свод, который теперь держит на себе другой океан. Тихий океан, с трудом вспоминает ученик. Он уже отдалился от того мира. Тот мир превратился в сон.

Ангел отламывает кусок окаменевшего ребра.

— Ты спрашивал, присутствовал ли я при рождении мира.

Ангел лениво постукивает обломком кости по другому ребру.

Ученик пытается сохранить ясность ума, приличествующую прилежному ученику. Но ритмичные удары камня о камень отвлекают его. Он не в состоянии понять настроение ангела.

— Мне просто интересно, Ринпоче, — осторожно отвечает он.

— Ты не первый, — заверяет его ангел. — И не последний. Что ты имеешь в виду? Что было до меня? Видел ли я лик Божий?

— Да, Повелитель.

Ученик дрожит. Здесь его жизнь каждую секунду подвергается опасности, иногда явно, иногда неявно. Впрочем, так всегда бывает с истинным знанием. Он ждет.

— Суть вот в чем. — Ангел закрывает глаза. — В самом начале была вспышка света. Так, как описывают мифы, о Сотворении мира, как я рассказывал вашим пророкам и провидцам. Назовем эту вспышку света моим рождением. Если не считать, что я не рождался — я всегда был и всегда буду.

— Да благословит тебя Бог, Господин.

— Ты не в состоянии представить этот свет. Его яркость и многоцветье не охватить умом. — Глаза ангела открываются. — В то первое мгновение мироздание проникло в меня. Пропитало насквозь. Я познал все.

— Ты стал Богом, Повелитель?

По лицу ангела пробегает тень гнева. Кулаки сжимаются. Окаменевшая кость превращается в пыль. Затем лицо снова разглаживается. Пыль высыпается из ладони.

— До меня здесь не было Бога, потому что Бог — ничто, — говорит ангел. — До меня ничего не было.

— Прости меня, Учитель.

— Я познал все, — продолжает ангел. — А затем все забыл. Поэтому я узнаю каждое новое мгновение. Даже делая глоток воды., я вспоминаю, что собирался сделать этот глоток воды, вспоминаю его вкус. Вспоминаю, как он утолит мою жажду. Точно так же в то самое мгновение, когда ты пришел, я знал, что ты придешь. Понимаешь? Мой господин — время. Мое проклятие — память.

11

Сан-Франциско, 8 ноября

Али сидела у себя в кабинете, когда в дверь постучали. Появилась голова Грегорио.

— К тебе какая-то дама. Из Техаса.

Слово «Техас» он произнес будто название волшебной страны.

Али вздохнула.

— А ты не можешь ею заняться?

— С ней ты должна поговорить сама, — ответил Грегорио и закрыл дверь.

Али оторвалась от клавиатуры, потерла виски. Из окна открывался вид на затянутый туманом залив.

Дверь вновь открылась, и в комнату вошел Грегорио в сопровождении высокой белокурой женщины. Щелкнув каблуками, он отвесил легкий поклон. Его европейская учтивость некоторым казалась неуместной, но эта женщина восприняла его вежливость абсолютно естественно, даже с некоторой рисовкой.

«Техас, — подумала Али. — Красавица».

— Доктор фон Шаде? — Она направилась прямо к Али, протягивая руку. — Большое спасибо, что согласились принять меня. Я Ребекка Колтрейн. Можно просто Ребекка.

Высокая, под метр восемьдесят — без каблуков, Али специально посмотрела, — и удивительно, почти неестественно красивая. В ней не было ни капли тщеславия. Джинсы и белая блузка, которой давно не касался утюг. Длинные золотистые волосы схвачены на затылке в строгий «хвост». Лицо без косметики — даже губы не тронула помадой. Женщина, выполняющая важную миссию. Она сразу взяла быка за рога.

— Мне нужна ваша помощь.

Али женщина показалась знакомой. Может, они встречались? Или это какая-то знаменитость, чье лицо смотрит с обложки глянцевых журналов в бакалейной лавке.

— Мой ребенок был среди тех, кого похитили на прошлой неделе.

Губы женщины не дрожали. Голос тоже. Никакой патетики. Только факты. Кабинет Али не первый, в котором она побывала.

Теперь Али вспомнила. Это лицо стало олицетворением всех матерей, у которых пропали дети. Та самая Ребекка. Внезапно Али поняла причину галантности Грегорио.

— Присаживайтесь, — сказала Али.

Ребекка не отреагировала на приглашение.

— Я не отниму у вас много времени. Обещаю.

— Садитесь, — повторила Али. — Выпьем с вами чаю.

— Но вы ведь заняты. Все очень заняты.

Эту женщину жизнь изрядно потрепала. Совершенно очевидно, что ее прогоняли — и не раз.

— Чай, — решительно объявила Али. — Чай с пирожными.

— Я принесу, — вызвался помочь Грегорио и скрылся за дверью.

Чудеса, да и только. Неужели у баскского убийцы драконов есть домашняя жилка?

Ребекка дотронулась до спинки стула и перевела дух. Потом села. Отчаянная женщина, подумала Али. В противном случае она не осмелилась бы явиться сюда, на вражескую территорию. Уже неделю, с той самой ночи, когда похитили детей, газетные обозреватели и ведущие телевизионных шоу представляли институт Али как логово сочувствующих хейдлам, предателей и криптотеррористов. Кирпичные стены здания пестрели оскорбительными надписями. Сотрудникам института резали покрышки. Али начинала думать, что полицейские симпатизируют вандалам, потому они были явно не на ее стороне — задерживались на пару минут, когда она их вызывала, ни разу не поставили снаружи дежурную машину.

— Значит, вот вы какие, — произнесла Ребекка.

— Да, это мы — во всем блеске, — ответила Али. — Наша «Студия». До нас здание арендовала танцевальная студия. Как видите, больше похоже на склад. Мы просто хватаем все, что поднимается к нам из глубин, и складываем на полки. Когда-нибудь появятся время и деньги, чтобы все изучить и должным образом заархивировать. А еще музей. И просветительский центр. Передвижные экспозиции. Циклы лекций. Да, у нас свои мечты.

— Я ожидала большей секретности, — сказала Ребекка. — Что-то мрачное. Готическое.

— Вы не одна такая. Люди думают, тут поклоняются дьяволу или что-то в этом роде. Мы все время пытаемся сломать это представление.

Она умолкла, позволив Ребекке без помех оглядеть помещение. Весь кабинет был заставлен артефактами хейдлов, причудливыми, гениальными или отвратительными — изготовленными из человеческой кожи или костей.

Внимание женщины привлекла фотография на письменном столе Али.

— Вот она какая, — сказала Ребекка. — Я видела вас по телевизору, когда они спросили, есть ли у вас дети. Красавица.

— Моя Мэгги, — кивнула Али.

Это была последняя фотография дочери.