Джайлс Кристиан – Бог возмездия (страница 58)
У некоторых, как у Улафа, были там семьи, и Сигурд подумал, что в каком-то смысле это даже хуже, чем остаться лишь с призраками, как случилось с ним. Эти мужчины знали, что никогда не увидят жен и не обнимут детей, не подвергая их жестокому риску. Возможно, когда все закончится – и если они переживут предстоящие испытания, – им удастся забрать свои семьи и начать новую жизнь в другом месте, на далеком острове, куда не смогут добраться конунги и ярлы. Но сначала будет пролито много крови.
Сигурд молча стоял на корме, пока они проплывали мимо знакомых шхер и берега, исхлестанного волнами. Ему даже удалось разглядеть небольшую бухту и причал, у которого когда-то швартовались могучие корабли ярла Харальда – «Рейнен», «Морской орел» и «Олененок». «И пусть они, точно раскаленный камень, жгут руки тем, кто их захватил», – подумал Сигурд, переводя взгляд со своей команды на берег и размышляя о том, как странно, что за покрытыми мхом скалами, за березовым и сосновым лесом и холмами, где бродят овцы, уже не стоит «Дубовый шлем», дом его отца. И пусть его соратники смотрят на то, что потеряли, точно вороны, клюющие мертвую плоть, отделяя ее от костей. Пусть знают, за что сражаются.
Что же до его новой команды, братья Бьорн и Бьярни хотят мести, и Сигурд понимал их, как никто другой. Другие, вроде Уббы, Агнара Охотника и Карстена Рикра, готовы вступить в кровавую схватку ради серебра, и Сигурд дал себе слово позаботиться о том, чтобы они его получили. Он посмотрел на Вальгерду, сидевшую на палубе на корме и водившую точильным камнем по лезвию меча; ноги валькирии свисали в открытый трюм «Морской свиньи». Сигурд не знал, почему она присоединилась к нему, но понимал, что Вальгерда является ястребом из его видения, и верил, что их пути были переплетены изначально. И даже если во всем виноват его усталый разум, не вызывало сомнений, что она превосходный боец и владеет клинком не хуже любого мужчины, а значит, будет им полезна, даже если Локер и некоторые другие недовольно ворчат.
И еще Песнь Ворона. Да, Сигурд действительно обещал распять скальда, если тот не согласится отправиться с ними, но за этим стояло нечто большее. Хагал сопровождал их с самого начала истории. Он питался горем и радостью, которые живут в широко раскрытых глазах и на объятых ужасом лицах людей; в усмешках, что они прячут в бороду, а еще в поднятых бровях тех, кто собирался послушать его саги. У него не было дома, его не связывали клятвы, он проводил жизнь, переходя от одного очага к другому, в бесконечной череде выпитых кубков меда.
Они высадили его на берег в Реннесёе на рассвете следующего дня, когда солнце, словно кровь из раны, пролило свой красный свет на Бокнафьорден. Там ему предстояло побывать на рынке и узнать последние новости о погоне ярла Рандвера за Сигурдом и о том, что люди думают о конунге в Авальдснесе. Он будет заискивать перед важными людьми, возможно, примет приглашение в дом какого-нибудь ярла, станет задавать вопросы о том, как люди относятся к предательству вероломного конунга Горма. Он оценит этих людей и их амбиции, и когда наступит подходящий момент – или если у него появится возможность самому создать такую ситуацию, – заговорит о Сигурде и причиненных ему несправедливых обидах, и о его намерении отомстить.
Из Реннесёя Хагал отправится в Мекьярвик, Йэрен и Саннес, или еще дальше на юг или восток, в Ругаланн, навещая старых друзей и тех, с кем он делил кров. И, хотя Сигурд знал, что едва ли ярл или какой-то богатый человек рискнет своим положением, чтобы заключить союз с мечтающим о мести молодым сыном убитого ярла, не успевшим составить себе репутацию, за этим могло стоять нечто большее. Ведь многие из них будут приглашены в Хиндеру на Хауст Блот и пир по поводу свадьбы сына ярла, и, когда они впервые увидят Сигурда, он хотел, чтобы им было известно, кто он такой и зачем пришел. Возможно, некоторым придется делать выбор.
– Так что тебе о нем известно? – спросил Бьорн, держась за мачту и разворачиваясь лицом к Сигурду.
Юноше потребовалось несколько мгновений, чтобы вынырнуть из тумана своих мыслей, но тут он сообразил, что Бьорн спрашивает о ярле Хаконе Брандинги, что значило «поджигатель», – ведь именно из-за него они сейчас плыли на север.
– Мне лишь известно, что он получил свое прозвище потому, что сжег больше домов, чем любой другой ярл, – сказал Сигурд, размышляя о том, сколько было таких домов на самом деле. – Но встречался с ним Улаф, – добавил он, кивнув на старого воина.
– Да, вот только я в то время был младенцем, – сказал Улаф с кормы, где стоял за рулем, чтобы дать отдохнуть старым глазам Солмунда.
Им повезло, что у них появился Карстен. Но теперь, когда на борту «Морской свиньи» находилось шестнадцать человек, не говоря уже о военном снаряжении, здесь стало тесно. И даже после того, как в трюме пришлось освободить место для ночлега, Сигурд понимал, что в самое ближайшее время ему потребуется новый корабль.
– Однако Сигурд был прав, когда говорил о его славе поджигателя, – продолжал Улаф, кивая Солмунду, который вернулся, чтобы занять свое место у руля – он не любил уступать его кому бы то ни было. – Об одном доме, принадлежавшем ярлу из Квиннхерада, рассказывал любой скальд, когда мы были безбородыми мальчишками, – добавил Улаф, не сводивший глаз с неба и моря.
– Я уже не помню, из-за чего началась ссора, но в моей памяти сохранились некоторые интересные детали. Однажды вечером ярл Хакон сорвал с петель дверь собственного дома… – Улаф нахмурился. – Это было как-то связано со словами другого ярла, заявившего, что его дом больше. Так или иначе, но Хакон и его команда отнесли эту дверь на корабль, переплыли Бьорнафьорд, добрались до Хардангерфьорда, протащили дверь по склону холма и долине, и оказались возле вражеских владений. Наступила ночь, стало очень темно – и это многое говорит о том, что представлял собой Хакон, решившийся пересечь два фьорда ночью. Пока другой ярл и его люди спали, Хакон прибил свою дверь к порогу главного зала врага.
– Почему же их не разбудил стук? – спросил Убба, который, как и все остальные, с интересом слушал рассказ Улафа; впрочем, палуба «Морской свиньи» была слишком маленькой, чтобы кто-то не услышал громкий голос могучего воина.
– Может быть, они выпили слишком много меда, чтобы что-то услышать, – предположил Улаф. – Или были глухими… Проклятье, Убба, я не знаю!
– А я думаю, кто-то должен был услышать. Ну, хотя бы одна из собак ярла, – не сдавался тот.
– Чья эта история? – спросил Улаф, бросив на него свирепый взгляд.
Убба нахмурился – его все еще наполняли сомнения, – но кивнул, чтобы Улаф продолжал свой рассказ.
– Ну, а когда Хакон поджег дом, и пламя поднялось так высоко, что могло подпалить бороду Одина в Асгарде, люди другого ярла распахнули дверь, рассчитывая выскочить наружу и спастись.
– Как сделал бы любой из нас, – сказал Свейн, и улыбка угнездилась в его рыжей бороде.
– Однако они наткнулись на другую дверь, закрывавшую проем, – сказал Улаф, широко разведя руки в стороны. – И другой ярл сгорел, узнав в свои последние мгновения, чей дом больше.
– Может быть, его дом
– Я все равно не понимаю, как они могли прибить свою дверь поверх старой, чтобы никто их не услышал, – качая головой, заявил Убба.
– Проклятье! – воскликнул Улаф. – Теперь я знаю, как чувствует себя Песнь Ворона! Больше я не стану рассказывать вам такие отличные истории.
Остальные рассмеялись, но старый воин еще долго что-то бормотал себе под нос. Сигурд пытался понять, каким человеком стал Хакон Поджигатель, и поможет ли он им в войне против ярла Рандвера. В те времена, когда Сигурд еще не родился, не раз возникало положение, когда Брандинги мог объявить себя конунгом и принять клятвы верности от других ярлов – или заставить их так поступить. Он был свирепым воином, но что еще важнее, стал таким ярлом, к которому люди тянутся, как замерзшие руки к теплому очагу.
– Он обещал своим людям богатую добычу, – сказал Улаф Сигурду, когда Асгот впервые выудил его имя из памяти, потому что в последние годы перестали говорить о Хаконе. – И дал им такую возможность. Все повторяли, что его ближний круг купался в серебре. И чем больше воинов к нему приходило, тем чаще он отправлялся в походы, чтобы все могли украсить кольцами предплечья, и никто не знал недостатка в меде и мясе.
– С благоговением и страхом боги наблюдали за тем, как растет и набирает силу молодой волк Фенрир, – сказал Асгот. – И так же следили остальные ярлы за ростом могущества Хакона. – Тут он ухмыльнулся. – Но если чудовищного отпрыска Локи пытались связать, никто не осмеливался ограничить власть Хакона.
– Да, он сделал себе имя. Такое, каким матери пугают детей перед сном, – сказал Улаф. – Но настал день, когда молодой человек, уже успевший снискать себе славу воина и обладавший немалым коварством – а коварство очень важная вещь, – изменил все с той же неизбежностью, как на смену приливу приходит отлив. Он сумел захватить старую ферму в Авальдснесе, с которой, как вы знаете, начинал конунг Огвальдр, и убедил некоторых карлов – все они не обладали особой доблестью – помочь ему начать блокаду Кармсунда.