Момент расставания с папой я не помню. Отдельные события сознание блокирует сразу после того, как они происходят. Я помню женщину с кошкой в переноске. Молодой солдат сказал: «Нет, кошку на поезд нельзя». Вдруг что-то случилось, и в следующий миг солдат застрелил женщину. За первым выстрелом раздались другие, и, перепуганная криками и толкотней, я выпустила папину руку. Потом потянулась к нему, но папа исчез. Толпа несла меня, словно бешеный горный поток. До сих пор от ужаса содрогаюсь! Люди возмущались, что поезд отправляют неполным. Я потеряла чемоданчик и страшно переживала, что папа заругается. Он любил повторять: «Ида, деньги нам достаются колоссальным трудом, поэтому относись к своим вещам бережно!» Пока мучилась угрызениями совести, меня сбили с ног, а поднявшись, я увидела вокруг себя мертвых. Среди них оказался мальчишка из моей школы. Мы звали его Винсент Жевало, даже не так, а одним словом: Винсентжевало, потому что он вечно жевал жвачку и из-за этого нажил себе кучу проблем. Теперь он лежал в луже крови – на груди темнела дыра, из которой кровь не сочилась, а текла, пузырясь, как пена в ванне. Помню, я подумала: «Винсентжевало погиб. Его пулей убило. Он уже не встанет, не сможет разговаривать и жевать свою жвачку. Теперь он всегда будет лежать здесь, бледный и никому не нужный».
Люди начали прыгать с моста к поезду. Они кричали, а солдаты палили по ним, словно получив приказ стрелять во всех без разбора. Я взглянула вниз и увидела тела, целую гору тел, лежащих одно на другом, как дрова в поленнице. Крови вокруг было столько, что казалось, земля плачет багровыми слезами.
Кто-то поднял меня на руки. Я подумала: «Папа! Папа меня разыскал!», только это был не папа, а белый толстяк с бородой. Он схватил меня за пояс и потащил к другой стороне моста, где вниз по насыпи сбегала заросшая сорняками тропка. Мы оказались прямо над платформой, толстяк наклонился и стал опускать меня вниз. «Сейчас бросит, и я умру, как Винсентжевало», – промелькнуло в моем затуманенном страхом сознании. Толстяк посмотрел мне в глаза. Никогда не забуду его взгляд, взгляд человека, понимающего, что он не жилец. Такому человеку не важно, черный он или белый, молодой или старый, мужчина или женщина. Он не жилец, а остальное отступает на второй план. «Возьмите девочку! – кричал толстяк. – Кто-нибудь, возьмите девочку!» Меня схватили за ноги, и в следующий миг я была уже в вагоне. Поезд тронулся. Лишь тогда я подумала, что никогда больше не увижу папу, маму, друзей и знакомых.
Дальнейшие события запомнились не конкретными фактами, а собственными ощущениями. Помню темноту, голод, плач детей, духоту и запах потных тел. Мы слышали выстрелы, чувствовали тепло, словно повсюду бушевали пожары и поезд пробивался сквозь пламя. Порой стены нагревались настолько, что мы не прикасались к ним, боясь обжечься. Некоторым детям едва исполнилось четыре – совсем малыши! В вагоне с нами ехали двое Охранников, мужчина и женщина. Многие думают, Охранники из армии, а на самом деле они из Федерального агентства по чрезвычайным ситуациям. Я уверена, потому что помню их куртки с крупными желтыми буквами ФАЧС на спине. Почти вся папина родня жила в Новом Орлеане. Папа сам там вырос и именно оттуда ушел служить на флот. Так вот, он любил пошутить, что ФАЧС означает «Федеральное агентство чудовищных слухов». Не знаю, что случилось с той женщиной, а вот мужчина впоследствии стал главой семьи Чоу. Он женился на другой женщине-Охраннике, а после ее смерти – еще дважды. Одной из его жен была Мейзи Чоу, бабушка Старика Чоу.
Поезд не останавливался ни при каких обстоятельствах. Время от времени мы слышали громкое «бах!» – вагон вздрагивал, как лист на ветру, а поезд мчался дальше. Однажды женщина-Охранник ушла помогать в другой вагон и вернулась в слезах. «Наш вагон теперь последний!» – сказала она напарнику. Поезд собирали таким образом, чтобы при нападении прыгунов на вагон его можно было отцепить. Вот что означали те «бах!» – поезд постепенно терял свой хвост. Об участи пассажиров тех вагонов я и тогда думать не хотела, и сейчас не хочу, поэтому писать об этом больше не стану.
Читающим эти строки наверняка интересно узнать, что случилось, когда поездка закончилась. Кое-какие воспоминания у меня сохранились, ведь именно тогда я встретила своего двоюродного брата Терренса. Он попал в другой вагон, и мы понятия не имели, что едем вместе. К счастью, его вагон был в голове поезда, а не в хвосте, ведь к концу страшного путешествия осталось всего три вагона, из которых два наполовину опустели. «Мы в Калифорнии», – объявили Охранники и добавили, что сейчас это не американский штат, а независимое государство. Мол, на вокзал пришлют автобусы, которые доставят нас в горный лагерь. Когда поезд остановился, все умирали от страха и волнения: еще бы, после стольких дней взаперти нас наконец выпустят на свежий воздух! Распахнулась дверь, и в вагон хлынул свет, такой яркий, что мы заслонили лица руками. Малыши плакали, решив, что это прыгуны, но кто-то постарше велел успокоиться и не пороть чушь, дескать, в Калифорнии прыгунов нет. Помню, я открыла глаза и вздохнула с облечением: солдат!
Мы попали в какую-то пустыню. Вагон оцепили солдаты, на песке ждали несколько автобусов, а над головой вращали пропеллерами вертолеты, взбивали пыль и гудели на разные лады. Нас напоили холодной водой. Никогда в жизни простая вода не казалась такой вкусной! Глаза долго привыкали к яркому свету, поэтому огляделась я не сразу, и именно тогда заметила Терренса. Он стоял в придорожной пыли вместе с остальными, держа в руках чемодан и грязную подушку. Я повисла у него на шее, мы оба смеялись, плакали и без конца повторяли: «Ну надо же!» Вообще-то Терренс мне не двоюродный брат, а троюродный: его отец, Карлтон Джексон, – племянник моего папы. Карлтон работал сварщиком на судостроительном заводе и, как потом сообщил Терренс, участвовал в сборке поезда. За день до эвакуации дядя Карлтон привел Терренса на станцию и спрятал в кабине электровоза. «Сиди тихо! – велел он. – Слушайся машиниста!» Так Терренс и добрался до Калифорнии. Он был всего на три года старше меня, но в ту пору я воспринимала его как взрослого. «Терренс, ты ведь за мной приглядишь? Обещаешь?» Он кивнул и слово сдержал – приглядывал за мной до конца своих дней. Терренс стал первым Джексоном в Семейном совете Колонии; старейшины нашей семьи входят в состав совета и по сей день.
Нас погрузили в автобусы. Присутствие Терренса все изменило. Он одолжил мне подушку – я заснула, прислонившись к нему, поэтому не могу сказать, как долго мы ехали на автобусе. Вряд ли больше дня. Не успела я выспаться, как услышала голос Терренса: «Ида, Ида, проснись, мы приехали!» Я сразу почувствовала: воздух другой. Когда солдаты вывели нас из автобусов, я впервые увидела стены и фонари на высоких столбах. Фонари не горели, потому что было еще светло. Помимо свежего воздуха и яркого солнца, удивил холод – мы дрожали и поеживались. Повсюду стояли солдаты и грузовики ФАЧС всевозможных размеров и моделей с самым разным грузом: продуктами и оружием, одеждой и туалетной бумагой, в некоторых были клетки с домашней птицей, овцами, козами, лошадьми и даже собаками. Охранники построили нас в ряд, сделали перекличку, выдали чистую одежду и повели в Инкубатор. Разместили нас в комнате, которая прекрасно всем известна: в ней до сих пор спят наши Маленькие. Я заняла койку рядом с Терренсом и задала вопрос, давно вертевшийся на языке:
– Что это за место? Папа наверняка тебе рассказывал, раз поезд собирал.
– Ида, теперь это наш дом, – немного подумав, ответил Терренс. – Пока не кончится война, стены и яркие прожекторы защитят нас и от прыгунов, и от всего остального. Слышала про Ноя? Представь, что мы в его ковчеге.
– В каком еще ковчеге? О чем ты, Терренс?! Лучше скажи, увижу ли я когда-нибудь папу с мамой!
– Не знаю, Ида! Я пообещал приглядывать за тобой и слово сдержу.
На соседней кровати сидела девочка моего возраста и горько плакала. Терренс подошел к ней и спросил:
– Как тебя зовут? Если хочешь, я и за тобой пригляжу.
Девочка тотчас успокоилась. Как и все мы, она устала и измучилась, только я сразу поняла: передо мной настоящая красавица. Миловидное личико, копна кудрей – не девочка, а живая кукла!
– Да, – кивнула девочка, – пригляди за мной, пожалуйста! А если не трудно, то и за моим братишкой тоже.
Знаете, впоследствии эта девочка, Люси Фишер, стала моей лучшей подругой, а еще позднее – женой Терренса. Ее братишка Рекс был таким же хорошеньким, как Люси, только, разумеется, с мальчишескими манерами. Наверное, многим известно, что с тех самых пор судьбы семей Джексонов и Фишеров тесно переплелись.
Вообще-то меня никто не обязывал описывать эти события. А ведь если бы не мой дневник, вы, листающие его страницы, никогда бы о них не узнали. Не только о нашем приезде в Калифорнию, но и о том, каким был мир в Старое время. Как мы с папой выбирали рождественские подарки, как покупали сладкий лед, как я сидела у окна и смотрела на звезды. Все Первые, разумеется давно умерли, многие так давно, что их имена стерлись из памяти. Оглядываясь на те дни, грусти я не испытываю, хотя, конечно, горюю о Терренсе, который покинул нас двадцатисемилетним, о Люси, которая умерла при родах вскоре после кончины мужа, о Мейзи Чоу, которая прожила долгую жизнь, но проиграла в неравной борьбе то ли с раком, то ли с аппендицитом – сейчас точно не скажу. Грущу я о тех, кто сдался, – сколько таких я перевидала! – о людях, от горя, страха или бессилия решивших «с меня хватит». Именно о них я думаю. По-моему, свою миссию в нашем мире они не выполнили, а куда сбежали, не понимают сами. Наверное, так рассуждают все старики: мы же наполовину в этом мире, наполовину в ином, вот мысли и путаются. Мое настоящее имя никто уже не помнит. Сейчас меня зовут Тетушкой, потому что сама я завести детей не смогла. Это имя как раз по мне! Порой кажется, герои моих воспоминаний живут во мне. Умирая, я заберу их с собой.
