Джастин Кронин – Город зеркал. Том 1 (страница 49)

– И это всё, что ты хочешь мне сказать?

В его тоне не было недовольства, только интерес.

– По большей части, – ответил я, пожимая плечами. – Влюбился. Но ничего из этого не вышло на самом деле.

Он на мгновение задумался.

– Полагаю, ты хотел бы мать навестить.

– Это было бы хорошо.

Я попросил его остановиться у бакалеи, чтобы купить цветы. Цветов у них было немного, только ромашки и гвоздики, но я решил, что матери уже всё равно. Попросил девушку-кассира сделать букет с зеленью, чтобы это выглядело получше. Мы выехали из города. Внутренности отцовского «Бьюика» были забиты упаковками от фастфуда. Я поднял макдоналдсовский пакет, и из него вывалились засохшие ломтики картошкифри.

– Не стоит тебе такое есть, – сказал я.

Мы доехали до кладбища, припарковались и пошли пешком. Стояло чудесное утро. А мы шли мимо раскинувшегося моря могил. Надгробный камень матери стоял в той зоне, где хоронили кремированных. Здесь памятники были поменьше и стояли почаще. На ее камне было лишь имя, Лорейн Фэннинг, и цифры. Ей было пятьдесят семь.

Я положил цветы и сделал шаг назад. Задумался о прежних днях, о том, как мы были вместе, о том, каково было быть ее сыном.

– Здесь не так уж плохо, – сказал я. – Думал, хуже будет.

– Я с тех пор так и не приходил. Хотя, наверное, надо было. – Отец тяжело вздохнул. –  Я реально всё испортил. Знаю это.

– Ничего, всё уже кончилось.

– Я на куски рассыпаюсь. Диабет, давление выше крыши. Забывать всё стал. Вчера вот надо было пуговицу на рубашку пришить, так забыл, куда ножницы положил.

– Значит, сходи к врачу.

– Это слишком серьезное дело.

Он помолчал.

– Девушка, в которую ты влюбился. Какая она?

Я немного задумался.

– Умная. Красивая. Немного язвительная, но не злая. Не хватило сущей мелочи.

– Наверное, так и должно было случиться. Как это было с твоей матерью.

Я поднял взгляд к весеннему небу. В семистах милях отсюда, в Кембридже, скоро начнется выпускная церемония. Интересно, что подумают обо мне мои друзья.

– Она тебя очень любила.

– И я ее тоже любил.

Я посмотрел на него и улыбнулся.

– Хорошо здесь, – сказал я. – Спасибо, что привел меня.

Мы вернулись домой.

– Если хочешь, я могу приготовить твою комнату для тебя, – сказал отец. – Я оставил там всё, как было. Единственное, наверное, не слишком чисто.

– На самом деле мне надо ехать дальше. У меня впереди долгая дорога.

Его лицо стало немного печальным.

– Что ж. Тогда ладно.

Он проводил меня до машины.

– Куда едешь?

– В Техас.

– И что там?

– Техасцы, наверное. – Я пожал плечами. –  Буду дальше учиться.

– Деньги нужны?

– Они мне стипендию дают. У меня всё нормально будет.

– Ну, если понадобятся, дай мне знать. Я всегда помогу.

Мы пожали друг другу руки и обнялись как-то неуклюже. Если бы меня спросили, я бы сказал, что отцу тоже недолго жить осталось. И моя догадка оказалась верной. Мы увиделись еще всего четыре раза, а потом он умер от сердечного приступа. Был один дома, когда это случилось, а поскольку были выходные, то прошло несколько дней, пока заметили его исчезновение и решили проверить.

Я сел в машину. Отец стоял у двери, возвышаясь надо мной. Махнул рукой, чтобы я опустил стекло.

– Позвони мне, как доберешься, окей?

Я пообещал, что позвоню, и выполнил обещание.

В Хьюстоне я снял первую попавшуюся на глаза квартиру, гараж, переделанный в студию, с видом на заднюю стену мексиканского ресторана, и нанялся на работу в библиотеку университета Райса расставлять книги по полкам, чтобы пережить лето. Город показался мне странным, жарко было, как у врат ада, но меня это устраивало. Мы видим себя в том, что нас окружает, и всё вокруг либо было новехоньким, либо разваливалось на куски. Бóльшая часть города показалась мне совершенно уродливой – море мелких магазинчиков, обветшалые многоквартирные дома и огромные запруженные шоссе с водителями-маньяками. Однако район, окружающий университет, оказался достаточно роскошным, там стояли большие ухоженные дома, между которыми протянулись широкие бульвары, засаженные дубами – настолько ухоженными, что они были похожи не на реальные деревья, а на их скульптуры. За шесть сотен долларов я купил свою первую машину, «Шевроле Ситэйшн» 1983 года выпуска, цвета желтой сопли, с пробегом 230 000 миль, лысыми шинами и провисшей виниловой обивкой потолка, которую я закрепил степлером. От Лиз и Джонаса не было ни весточки, хотя, конечно же, они просто понятия не имели, где я. Это были еще те времена, когда в Америке ты мог попросту исчезнуть, сделав шаг влево, когда все от тебя ожидали шага вправо. Конечно они, наверное, могли бы меня отыскать, немного покопавшись – позвонить нужным людям на нужных постах, – но это предполагало бы, что они хотят это сделать. Я понятия не имел, что они хотят. Если вообще когда-либо хотел это знать.

Начались занятия. Что до моей учебы, мало что можно сказать, кроме того, что она занимала меня целиком и полностью. Я подружился с заведующей кафедрой, чернокожей женщиной пятидесяти с чем-то лет, которая заведовала всеми делами; она призналась, что никто на кафедре на самом деле не ожидал, что я приеду. По ее словам, я был «чистокровным скакуном, доставшимся им за гроши». Назвать моих однокашников антисоциальными было бы преуменьшением века; здесь и в помине не было приемов в саду. Их умы были полностью поглощены лишь поиском развлечений. А еще они открыто презирали меня за то, что профессора стали ставить меня им в пример. Я же старался не выпендриваться и не высовываться. Взял за привычку подолгу ездить на машине по сельской местности Техаса. Это были продуваемые всеми ветрами равнины, лишенные каких-либо ориентиров и похожие между собой как две капли воды. Мне нравилось остановить машину в каком-нибудь совершенно пустынном месте и попросту смотреть вдаль.

Единственной привычкой с восточного побережья осталась привычка читать «Нью-Йорк таймс», откуда я и узнал, что Лиз и Джонас официально зарегистрировали брак. Это случилось осенью 93-го года; прошел год, как я уехал. «Мистер и миссис Оскар Мэйкомб из Гринвича, штат Коннектикут, и Остервиля, штат Массачусетс, рады объявить, что их дочь Элизабет Кристина выходит замуж за Джонаса Эббота Лира из Беверли, штат Массачусетс, продолжая обучение в Чикагском университете на курсе литературы Возрождения, где учится и ее жених, также выпускник Гарварда, специализирующийся на микробиологии».

Спустя два дня я получил большой конверт от моего отца. Внутри был другой конверт, поменьше, к которому он приклеил стикер с извинениями, что не пересылал это так долго. Внутри конечно же оказалось приглашение с почтовым штампом июня месяца. Я решил отложить его на день и открыл лишь следующим вечером в компании бутылки бурбона, сидя за кухонным столом. Церемония должна была состояться 4 сентября 1993 года в церкви Сэнт-Эндрю-бай-зе-си, в Хайанис-Порт. Последующее празднование в доме Оскара и Патрисии Мэйкомб, в Остервиле, штат Массачусетс, авеню Си Вью, 41. А на свободном месте приглашения было написано от руки:

«Прошу, прошу, прошу, приезжай. Джонас говорит то же самое. Мы ужасно по тебе скучаем.

С любовью, Л.».

Я некоторое время смотрел на приглашение. Я сидел у окна моей квартиры, выходившего в переулок за рестораном, где стояли вонючие мусорные контейнеры. У меня на глазах рабочий с кухни, невысокий латиноамериканец с округлым животом, в грязном фартуке, вышел из двери с мешком мусора. Открыл один из контейнеров, кинул туда мешок и с лязгом захлопнул крышку. Я думал, он сразу же пойдет обратно, но вместо этого он прикурил сигарету и стоял там, жадно затягиваясь и выпуская дым.

Я встал из-за стола. Они лежали у меня в секретере, завернутые в носок, очки Лиз. Той ночью на пляже я положил их в карман и вспомнил про них лишь тогда, когда уже сидел в такси, и вернуть их не было никакой возможности. Я надел их. На мою голову они были маловаты, а линзы мне не подходили, слишком сильные. Я сидел у окна, глядя на мужчину, курящего в переулке, будто в перевернутый телескоп, будто я смотрел на него со дна моря, сквозь мили водной толщи.

20

Теперь в моем повествовании будет некоторый прыжок во времени, поскольку именно это тогда так и случилось. Я быстро отучился, получив свою ученую степень; за этим последовала работа научным сотрудником в Стэнфордском университете, затем – приглашение на факультет Колумбийского университета, где я и получил преподавательскую работу. Я стал хорошо известен в профессиональных кругах, моя репутация становилась всё выше, меня звали отовсюду. Я много путешествовал, читал лекции за хорошие гонорары. Мне давали гранты, один за другим, без проблем, такая у меня была репутация. Достаточно было просто заполнить договор. Я стал обладателем нескольких патентов, два из которых приобрели фармацевтические компании за немыслимые деньги, которые позволили мне крепко стать на ноги. Я стал референтом уважаемых научных журналов. Я заседал в высоких комиссиях. Выступал в Конгрессе и несколько раз был в составе Особой комиссии Сената по биоэтике, Президентского Совета по науке и технологиям, консультативного комитета НАСА и рабочей группы ООН по биологическому разнообразию.

По ходу дела я женился. В первый раз, когда мне было тридцать, брак продлился четыре года, потом во второй, и этот брак продлился вполовину меньше. Обе женщины на определенном этапе были моими студентками, что порождало определенную неловкость – панибратские взгляды со стороны коллег-мужчин, приподнятые брови у начальства, холодные замечания на мой счет в разговорах коллег-женщин и жен моих друзей. Тимоти Фэннинг, донжуан этакий, этот чертов старик (хотя мне еще и сорока не было). Моей третьей жене, Джулианне, было двадцать три, когда мы поженились. Наш брак был импульсивным поступком, откованным в горниле секса; спустя два часа после ее выпускной церемонии мы набросились друг на друга, словно голодные собаки. Хотя я и питал к ней особую нежность, она меня ошеломляла. Ее вкусы касательно музыки и кино, книги, которые она читала, ее друзья, всё то, что она считала важным, для меня не имели ни капли смысла.